Поместье Снейпов было, разумеется, не в Египте – оно располагалось в Озерной области, в паре миль от города под названием Чезвик. Род Снейпов происходил из Йоркшира, где один из небольших городков до сих пор носит их имя. Но когда в девятнадцатом веке живописные пейзажи и романтические пустоши начали вызывать раздражение, стремительно распространяющееся не только среди магглов, но заразившее и магический мир, прадед Снейпа построил великолепный особняк в палладианском стиле, который с тех пор стал их фамильным гнездом.
          
          Здесь не самое подходящее место, подумал Снейп, проснувшись на следующее утро после своего появления дома, но при сложившихся обстоятельствах этот вариант оказался единственно возможным. Больше всего сейчас ему нужно договориться самому с собой, разобраться в своих мыслях – даже если, учитывая события последних дней, это слегка запоздало.
          И, кроме того, совершенно необходимо побыть в одиночестве. В этом поместье, практически безлюдном с тех пор, как умерли его родители, сейчас жили только два домовых эльфа, а они беспокоить не станут. Поскольку Снейпу нужно было время для того, чтобы все обдумать, он отпустил сам себя в отпуск на неделю. Это был срок, достаточный для того, чтобы понять себя и сложившуюся ситуацию, но не настолько большой, чтобы почувствовать вину за Хогвартс, оставленный через три недели после начала нового школьного года на попечение МакГонагалл. Конечно, Минерва могла замечательно замещать его, но ей пошел 92-ой год, и Снейп не хотел загружать ее больше необходимого.
          
          Прожив в поместье два дня, он понял, что чувствует себя еще хуже, чем до приезда. Его начали мучить ночные кошмары – это его удивило, потому что он считал, что эта проблема осталась далеко в прошлом. Казалось, что дом терпеливо хранил до его возвращения воспоминания, которые теперь переполняли его сознание.
          На второй день, вернувшись после долгой прогулки, он признал, что никакие размышления не помогут ему принять решения, даже если он будет раздумывать несколько месяцев. Он сильно изменился и больше не считал обращение к друзьям за советом проявлением слабости, но он был уверен, что ни Аластор, ни Сириус, ни даже Альбус сейчас ничем не смогут ему помочь. Он должен сам взглянуть в лицо сложившейся ситуации и, если его мысли упрямо ходят по кругу, он должен перехитрить сам себя. Будучи профессором Зельеделия, он знал, что единственным эффективным способом удержать летучие вещества может быть соединение их с другими, более тяжелыми. То же самое нужно было сделать с мыслями. Ему нужно все это записать – воспоминания, размышления, вопросы – он воспользуется прочностью пергамента и чернил, чтобы заставить их не двигаться. А потом, когда они будут вынуждены оставаться на месте и не смогут улизнуть в самый неподходящий момент, оставив его сидеть с пустыми руками и слушать как они хихикают, убегая, можно будет наконец получить то, в чем он больше всего нуждался: ясность. И тогда он сможет принять решение.
          
          Он велел домовым эльфам принести легкий ужин в его комнату – он не хотел ужинать в столовой, потому что это было место допроса, разбирательства и вынесения приговора, причем чаще всего он объявлялся виновным – потом зажег светильники на столе и сел, готовый путешествовать по волнам своей памяти в надежде достичь желанного берега. По существу, все было просто. Он будет записывать свою историю с рождения и до настоящего момента, продолжит дальше, как бы по инерции и посмотрит, куда это его заведет. Нечто вроде предсказания? Возможно. Но очень достоверного, потому что будущее – дитя прошлого. Он взял перо, обмакнул его в чернила, и неожиданно его охватило такое сильное предчувствие беды, что правая рука начала дрожать.
           «Я знаю, что это просто один из твоих трюков, но это последний и самый безнадежный. Ты просто не хочешь оказаться в ловушке, так ведь? Но это бесполезно, я твердо решил пройти через это, так что лучше веди себя хорошо.»
           Он сделал глубокий вдох. Рука перестала дрожать и пальцы послушно обхватили перо.
          
          * * * * *
          
          Меня зовут Северус Снейп. Я родился в 1958 году – единственный сын и наследник Гедриана и Ливии Снейп. Эти два человека превратили мое детство в ад. Ледяной ад. Я думаю, что предпочел бы огонь, но там был только лед. Мой отец никогда не должен был жениться, а я никогда не должен был появляться на свет. Но он тоже был единственным ребенком и должен был обеспечить продолжение древнего рода. Гедриан Снейп был ученым от Бога, человеком с острым и блестящим умом и, нужно отдать ему должное, если бы его родители не заставили его жениться, его фанатизм не принес бы ущерба никому, кроме него самого. Но угроза остаться без наследства, если он не женится и не произведет наследника, была достаточно страшной – деньги как таковые его не интересовали, но они давали ему возможность продолжать исследования без необходимости искать постоянную работу. Поэтому он подыскал подходящую девушку и женился.
          Он ненавидел свою жену. В этом не было ничего личного, он ненавидел само понятие «жена» в своей жизни. И он ненавидел меня с того самого момента, когда я родился. Он ненавидел нас за то, что мы были живыми символами его слабости, которая не позволила ему рисковать наследством ради того, чтобы строго следовать тому, что он считал своим предназначением. Мы были вещественным напоминанием о шантаже, который лишил его возможности вести жизнь одинокого ученого.
          Но Гедриан Снейп был честным человеком. Он знал, что его ненависть ко мне и моей матери было можно объяснить, но нельзя оправдать – это была слабость, а слабость он презирал. И за эту свою слабость он ненавидел нас еще больше.
          Сила его характера распространялась только на тягу к знаниям и научным исследованиям. Физическое насилие он категорически отвергал. Поэтому ненависть, которая заставила бы множество более слабых мужчин бить или оскорблять жену и ребенка, он сдерживал в себе. А чтобы надежно удержать ее там, Гедриан Снейп создал себе броню изо льда.
          
          Я думаю, что сначала моя мать страдала от этого, но это было еще до того, как я родился. Когда же в семье появился наследник, она уже была такой же спокойной и холодной. Одиннадцать лет, до получения письма из Хогварца, я жил в лишенной эмоций ледяной пустыне. Домовым эльфам не разрешалось со мной разговаривать, потому что я мог перенять их неправильное произношение. Мать вообще не произносила ничего, кроме односложных ответов на вопросы. Таким образом, все общение для меня сводилось к ежедневным урокам с отцом. Ничего больше. Чтение ограничивалось тем, что он сам для меня выбирал. На улицу меня выпускали только из соображений гигиены. Малейшая провинность наказывалась – нет, меня не били, возможно, это бы мне даже понравилось, хоть какой-то физический контакт. Наказание означало, что я буду целую вечность стоять под неподвижным взглядом отца, в столовой или в библиотеке, чтобы услышать наконец «Северус, поднимайся в свою комнату и не выходи из нее, пока не поймешь, как нужно себя вести». Без всякого выражения. Без малейших эмоций. Я не могу вспомнить ни одного проявления любви, или хотя бы улыбки своей матери.
          
          Потом я поступил в Хогварц. Мне потребовались месяцы, чтобы приспособиться к шуму, я не привык к постоянному смеху и разговорам, они пугали меня и, одновременно, приводили в восторг. То же самое было с прикосновениями. Я до сих пор помню, каким безрассудно храбрым казался себе, когда дотронулся до плеча одноклассника, потому что он не услышал, как я его окликнул.
          Мне не позволило тут же замкнуться в себе только мое врожденное любопытство. Я оказался в совершенно новом мире и отчаянно хотел в нем разобраться. Я хотел изучить его правила. Но изучить правила взаимодействия в обществе не так легко, как запомнить текст, и мне понадобилось много времени. Настолько много, что когда я почувствовал себя готовым к нему присоединиться, я уже стал чужим даже в своем Доме. А быть слизеринцем, отверженным слизеринцами, означает быть прокаженным. Я начал ненавидеть общество, которое не позволило мне стать его частью, и, чтобы защитить себя, я сделал то же, что и мой отец: я заковал себя в лед. И еще я открыл для себя другое, даже более эффективное средство защиты: презрение. Если снаружи мой кокон был сделан изо льда, изнутри его укрепляло презрение. Вряд ли кто-то смог бы проникнуть внутрь, но если бы он это сделал, он не смог бы причинить мне боли. Нельзя любить или ненавидеть то, что презираешь.
          Именно это и видели остальные студенты в Северусе Снейпе. Неприкасаемый, сразу в двух смыслах этого слова – пария и аристократ. Но в любом случае, нечто слишком высокое или слишком низкое, чтобы быть доступным.
          
          На пятом году обучения я обнаружил, что моя броня не только защищает меня, но и дает мне власть, если ее правильно использовать. Я мог использовать окружающих в своих интересах, делая это тонко, без жестокости, предпочитаемой многими из моих слизеринских собратьев. Я никогда не был силен настолько, чтобы прибегать к физическому насилию, и к тому же, те, кто находил удовольствие в подобных развлечениях, чаще всего бывали пойманы и наказаны. Не говоря уже о том, что я вообще избегал физических контактов. Вместо этого я следил за людьми. У всех есть свои скелеты в шкафу, и обнаруживать их было до смешного легко. Я подбрасывал учителям записки, донося на нарушителей, и получал массу удовольствия, наблюдая, как их ловят на месте преступления и наказывают. Только один раз я решил действовать сам – и пожалел об этом – когда я послушался намека Сириуса и пошел за Люпином. Я знал, что с этим как-то связана Поппи, что подразумевало разрешение Дамблдора, а, следовательно, подбрасывать кому-нибудь записку было бесполезно.
          Даже после этого случая, который едва не стоил мне жизни, я не начал ненавидеть Джеймса и его банду. Я только презирал его еще больше за то, что он спас мне жизнь, хотя, как я мог предположить, предпочел бы увидеть меня мертвым. Ненависть появилась позже, намного позже.
          
          Отношение ко мне моих одноклассников постепенно менялось от полного отторжения в первые годы, до определенного рода уважения, вызванного страхом. За мой счет нельзя было позабавиться, у меня были высшие баллы по всем предметам, и, как они могли понять из многочисленных примеров, каждый, кто пытался навредить мне, раньше или позже сам получал то, чего добивался.
          К Волдеморту меня привел Люциус Малфой, который был в седьмом классе, когда я начал учиться. Вероятно, многие упоминали при нем меня, как многообещающую кандидатуру для Упивающихся Смертью. Темного Лорда, который тогда еще не потерял полное сходство с человеком, было не так легко одурачить, как учителей и студентов Хогварца - когда я стоял перед ним, слова «Пожалуйста, любите меня и примите меня» должно быть были написаны у меня на лице пылающими буквами. Его голос покорял, проникал в глубь тела и души, изучая и испытывая – он не прикасался ко мне, но, разговаривая со мной, обнял за плечи Люциуса, как будто говоря: «Ты тоже можешь получить это, если захочешь». Он никогда не спрашивал никого из нас, почему мы решили к нему присоединиться. Большинство из нас не смогли или не захотели бы объяснять. Он никогда ничего не обещал, но мог заставить тебя почувствовать, что ты получишь все, что захочешь, если безоговорочно отдашь себя ему.
          Он заставил меня почувствовать, что меня оценят по достоинству – не остальные Упивающиеся Смертью, которые в большинстве своем были стадом развращенных идиотов, за исключением Малфоя, который был очень умным извращенцем. Нет, я хотел, чтобы именно он оценил меня, потому что он был единственным, кто меня понимал. Он, отец, Бог, который физически дотронулся до меня в первый раз, когда меня принимали в их круг. Его руки отечески обняли меня – мне пришлось собрать всю силу, чтобы не упасть прямо там от избытка эмоций. Это было наградой за шесть месяцев грязной работы, которую я должен был выполнять, как все кандидаты, и которой я безотчетно старался избегать. Но там, в его руках, я чувствовал, что это достойная плата за все изнасилования, убийства и пытки. Я быстро поднимался со ступеньки на ступеньку в его иерархии и стал вторым после Малфоя. Мне больше не поручали черной работы, только специальные задания, которые требовали большего, нежели наличие инстинкта к убийству - в основном поиски новых зелий и ядов для моего хозяина или планирование стратегии с ним и Малфоем.
          Конечно, когда мы нападали на дом Аурора, я пытал и убивал, но я всегда думал о себе лучше, чем об остальных, кровожадных извращенцах, потому что я не получал от этого удовольствия, я просто действовал в интересах своего хозяина.
          
          Официально, я работал в исследовательском отделе госпиталя Св.Мунго и специализировался на поисках медикаментов, помогающих при последствиях Пыточного Проклятия – какая злая ирония! У меня была квартира в Лондоне и никто, включая моих родителей, не подозревал, чем я занимаюсь на самом деле. Так все и шло до того рокового дня в 1980 году, когда Волдеморт, достигший тогда полной власти, решил присоединить моего отца к списку своих подручных. Это предложение было недвусмысленно отклонено. Мой отец, который вполне спокойно относился к Темным Искусствам и возможно сам тайно ими занимался, испытывал глубокое отвращение к Темному Лорду, которого категорически считал испорченным, амбициозным выскочкой. Да-да, мой отец с презрением отверг предложение Волдеморта, в основном потому, что у того не было стиля. Что немедленно перенесло его в первую строку черного списка. Я был выбран палачом своих родителей и получил неделю на то, чтобы выполнить задание и доложить об этом Волдеморту.
          У меня не было никаких колебаний - потому что я приучил себя презирать своих родителей даже больше всего остального человечества. Кроме того, для меня это не составило бы никакого труда, так как моего умения было более чем достаточно, чтобы справиться с двумя такими противниками. На следующий день я получил от своего хозяина предупреждение о том, что должен закончить дело как можно быстрее, так как мой отец обратился за помощью к Дамблдору. Я дождался наступления ночи и аппарировал в свое родовое гнездо. Я уже собирался войти в дом, с маской на лице и палочкой наготове, когда вдруг подумал: «А что, если Дамблдор уже у них?»
          
          Даже через столько лет я не могу описать, что почувствовал в этот момент: я знал, что не смогу убить Дамблдора. Моего отца и мать – да, но не его. Это впервые появившееся сомнение в способности убить было подобно маленькому отверстию в плотине: сначала через него пробивается тоненькая струйка, но постепенно все сооружение поддается напору воды и обрушивается, сдерживаемая им вода вырывается на свободу и уже ничто не может устоять перед силой стихии, которая беспощадно сметает все на своем пути. Если ад существует, он похож на то, что я тогда почувствовал. Я смотрел в лицо пустоте.
           Всей моей прошлой жизни неожиданно пришел конец: я связался с Дамблдором прямо тогда, из дома своих родителей, и рассказал ему обо всем. Закончив свой отчет, я сидел перед ним молча, не испытывая ничего, кроме надежды на то, что он или убьет меня сам или вызовет Авроров. Но он поднялся с кресла – он выглядел таким старым и уставшим из-за того, что еще одна попытка научить студентов чему-то большему, чем Преобразования и Арифмантика не удалась – подошел ко мне и обнял меня. Я хотел бы, чтобы у меня получилось заплакать, но пустая оболочка не может плакать. Дамблдор ничего не обещал, даже намеком, как Темный Лорд. Никаких «если ты сохранишь жизни невинных людей, тебе простят все те ужасы, которые ты совершил» или «ты можешь заслужить мою любовь, если станешь моим шпионом» - ничего подобного. Это была любовь без условий, любовь, которая заставляет дьявола плакать. Если бы я отказался работать на него, я думаю, он принял бы даже это.
          
          С тех пор мной овладела навязчивая идея быть достойным его любви. Это было моим свободным выбором – постоянно подвергать себя серьезному риску, чтобы заплатить за то, что получил безвозмездно. Позднее это стало причиной, вызвавшей мою ненависть к Поттеру и Блэку. Я узнал, что Поттеры будут следующей мишенью Волдеморта, хотя и не понимал, почему, и пришел к ним, предлагая как можно быстрее покинуть страну. И услышал в ответ от Его Высокомерия Джеймса Поттера, что он способен самостоятельно защитить свою семью. Я поговорил с Дамблдором, который убедил их воспользоваться Заклинанием Верности. Я думал, что если удастся сохранить жизнь Поттерам, я наконец смогу рассчитаться, лишив Волдеморта возможности достичь важной цели. Я ненавидел Поттера за его высокомерие, но это было ничто по сравнению с той яростью, которую я испытал по отношению к Блэку, когда стало известно о том, что он сделал. Он не просто предал лучших друзей и их ребенка, но и отнял у меня надежду на примирение с самим собой.
          
          Я не мог любить себя так, как Дамблдор – безоговорочно. После того, как с меня было снято обвинение, я принял его предложение преподавать в Хогвартсе. Конечно же, я не был прирожденным учителем. Но теперь, потерпев неудачу с Поттерами, я сделал преподавание частью своей расплаты. Хогвартс стал моим раем и моим адом. Моим наказанием, которое я сам себе назначил, было день за днем смотреть в глаза детей и думать: “Я пытал твоего дядю; я помню ужас в твоих глазах, когда твоя мать упала к твоим ногам, убитая моим проклятием; я оторвал тебя от отца, за мантию которого ты цеплялся, перед тем, как направить на него Пыточное проклятие”. Желая еще сильнее заострить нож, который день за днем вонзался в мое сердце, я не мог допустить того, чтобы кто-то из детей привязался ко мне. Напротив: я хотел вызывать у них отвращение, поэтому и добавил заклинание forma deformis к моей угрожающей манере обращения с ними. Кроме того, никто из нас всерьез не верил, что Волдеморт действительно мертв – только идиот мог поверить в эту утешительную ложь – поэтому моя репутация человека отталкивающего во всех отношениях могла оказаться полезной, если бы он снова вернулся.
          Перейдя на сторону Дамблдора, я был не более чем пустой оболочкой, и эту пустоту я заполнил идеей расплаты и всем, что было связано с этой идеей. Я принял решение и выполнял его, стиснув зубы, не оглядываясь по сторонам и считая, что чем труднее мне будет, тем лучше.
          
          Потом в Хогвартсе появился Гарри Поттер, живой символ того, что я считал своим провалом, и к тому же полная копия своего отца. Под жаровней в моем личном аду запылал еще один костер. Я знал, что должен сдерживать себя и обращаться с ним точно так же, как с остальными студентами: справедливо, жестоко, без снисхождения и симпатии. Но каждый раз, когда мальчишка оказывался передо мной (а он все время оказывался у меня на пути, недаром он был распределен в Гриффиндор), я видел не его, а Джеймса. И именно в ту ночь, когда я пришел в его дом в Лощине Годрика. Тот самый высокомерный, презрительный взгляд. Каждый раз это выводило меня из себя и заставляло набрасываться на него более жестоко, чем на любого другого студента. Нет, это не совсем верно. Вторым бельмом у меня на глазу был Невилл Лонгботтом. Его родители, Фрэнк и Элинор Лонгботтом, были Аврорами, причем одними из лучших и наиболее сильных. Когда Лестранги и этот мальчишка Крауч хотели получить у них хоть какую-то информацию, они устояли перед Пыточным проклятием. Я сам применял его достаточно часто и знаю, какая сила требуется для того, чтобы сопротивляться до тех пор, пока мозги не начнут плавиться и человек не превратится в растение. Или, точнее сказать, я не знал ни одного человека до них, который бы не сдался намного раньше. А теперь передо мной был Невилл, их сын по какому-то странному капризу генетики, толстый, неловкий, бесхребетный. Он позорил память своих родителей, и я ненавидел его за это.
          Питать отвращение к Поттеру и Лонгботтому и, хуже того, потакать своей ненависти – все это не шло мне на пользу. Я прекрасно понимал, что это слабость, которую я не могу преодолеть, сколько не пытаюсь. Уизли и Грейнджер были присоединены к этому списку, только за то, что я рассматривал их как приложение к Поттеру.
          
          В 1993 году, когда Блэк сбежал из Азкабана, я пережил худший момент со времени моего решения покинуть Темного Лорда. Потому что я, да и все остальные, раз уж на то пошло, понимали, что было одно единственное разумное объяснение произошедшего: Блэка призвал его Хозяин. Во время всего школьного года я каждую секунду ждал того, что Темный Знак на моей руке начнет проявляться. Когда я обнаружил Блэка в Шумном Шалмане, вместе с Люпином и детьми, я действительно намеревался убить его, не сходя с места. Только вмешательство Поттера и его друзей помешало мне убить невиновного человека. Хотя я не смог бы страдать сильнее из–за того, что снова стал убийцей, чем из-за того, что впоследствии сделал со мной Дамблдор. Я инстинктивно чувствовал, что он приложил руку к побегу Блэка из Западной башни, даже если Поттер был единственным, кто непосредственно помогал ему. Но Директор так и не рассказал мне об этом до конца следующего школьного года.
          
          Через год после этих событий, после ужасного итога Тремудрого турнира, началась следующая катастрофа. Намного более ужасная, чем первая, из-за чего я должен был возобновить свою шпионскую деятельность. По крайней мере, я считал это своим долгом – Дамблдор никогда не просил меня об этом напрямую. Я знал, что это было жизненно важно, даже более, чем в прошлый раз, потому что, когда Волдеморт восстановил свою прежнюю власть, Министерство, и, прежде всего некомпетентный идиот Фадж, просто отказались в это поверить, что существенно затрудняло наши действия. Из-за того, что из жизни полностью исчезла стабильность, я стал более терпимым к своим студентам, и, в каком-то дальнем уголке моей души, я понял, что мне это нравится. Под давлением Дамблдора я был вынужден работать вместе с Блэком, и в течение нескольких следующих лет мы оба начали ценить друг друга против собственного желания. Я не старался специально быть более общительным, просто у меня закончились силы на поддержание моей защиты.
          Власть Волдеморта над магическим миром становилась сильнее с каждым днем, и мы делали все что могли, чтобы если не остановить его, то хотя бы создать ему трудности. Когда, наконец, Министерство признало, что он действительно вернулся, было уже слишком поздно.
          Но Хогварц все еще оставался недосягаемым для Темного Лорда. Студентов стало меньше, частично из-за того, что некоторые семьи решили покинуть страну или хотя бы отправить детей в другие школы. Другие не вернулись в школу, потому что были убиты.
          
          1998, последний школьный год Поттера, был относительно спокойным, хотя никто из нас не был настолько глуп, чтобы поверить в то, что Волдеморт ушел в отставку – наоборот, все были в напряжении, потому что чувствовали, что это затишье перед бурей. И буря разразилась, причем когда мы меньше всего этого ожидали. До 25 июня 1998 года мне удавалось сохранять свою маскировку невредимой. Ни последователи Волдеморта, ни сам Темный Лорд не подозревали, что я шпион Дамблдора. В Хогвартсе об этом тоже не знал никто, кроме Дамблдора, трех остальных глав Домов и Поттера. Нам приходилось внимательно наблюдать за студентами, чтобы выявить возможные источники опасности, но никому из нас даже близко не приходило на ум, что Колин Криви, гриффиндорец, годом младше Поттера, сделает возможным печально знаменитую Резню на Вручении Дипломов. К этому времени я уже перестал преследовать Поттера, а следовательно, и его друзей, наши отношения уже можно было назвать ровными. Когда я заметил, что мое, отчасти более спокойное обращение со студентами, не увеличивает, а наоборот, значительно уменьшает его заносчивость, я перестал думать о нем, только лишь как о копии его отца, и начал рассматривать личность, а не внешность.
          
          Поздним вечером 25 июля я вернулся с собрания Упивающихся Смертью, узнав, что Волдеморт объявил о нападении на школу, намеченном на последнюю школьную неделю, когда дисциплина и меры предосторожности будут ослаблены. По пути к Дамблдору я встретил в коридоре Гарри и был достаточно глуп для того, чтобы сообщить ему об этом. Криви, бывший одним из самых молодых сторонников Волдеморта, подслушал нас и немедленно сообщил своему хозяину, что нападения будут ждать. На следующий день, на рассвете, я был вызван к Темному Лорду и подвергнут самым кошмарным из пыток, которые он когда-либо к кому-либо применял. Я все еще помню боль – телу не легко ее забыть – но на мое счастье Волдеморт захотел довести дело до конца перед всей школой. Когда они появились в Хогвартсе, я был без сознания и знаю только то, что мне рассказали. О том, как Сириус, который пришел на вручение диплома Гарри в собачьем облике, вырвал меня у Темного Лорда с обычным для него безрассудством, и о том, как Рон загородил собой Дамблдора, сохранив его жизнь и пожертвовав своей.
          
          Мое первое осознанное воспоминание – странным образом увеличенный вид моей правой руки, сжимающей осколок стакана, который я разбил, пытаясь вскрыть себе вены на левой руке. Я думал, что Дамблдор убит, и обвинял в этом одного себя. Я долго выздоравливал. Все летние каникулы Дамблдор, Минерва, Флитвик, Спраут и Сириус по очереди дежурили около моей кровати, надеясь, что я выживу, и опасаясь за мой рассудок. Когда я случайно разбил еще один стакан, Сириус решил, что я собрался предпринять еще одну попытку и так разозлился, что чуть не избавил меня от необходимости самоубийства. Большую часть моего выздоровления я был беспомощен, как новорожденный, меня нужно было кормить, мыть, даже самые основные функции моего тела нуждались в постоянном наблюдении. И снова мне сопутствовала удача, потому что у меня не было сил ненавидеть тех, кто так заботливо ухаживал за мной. Если бы у меня было больше сил, я бы чувствовал только унижение. Но тогда я был настолько слаб и беззащитен, что отчаянное желание любви и комфорта перевешивало все остальное.
          Когда мое здоровье немного восстановилось, я стал больше похож на самого себя, но тем не менее, между мной и остальными установилась некая связь и я, впервые в жизни узнав, что такое искренняя забота, не собирался больше от нее отказываться.
          
          Потом, в результате одной невероятной случайности, Дамблдор натолкнулся на знаменитое ныне пророчество о четырех мужчинах их четырех Домов Хогвартса, каждый из которых испытал воздействие зла и носит его видимый знак, которые, объединенные любовью, доверием и кровью, смогут победить Великое Зло. Светлые ритуалы были не менее тяжелыми, чем их Темные варианты и их последствия оставались навечно, как и в случае с Темной Магией. Мы вчетвером вместе прошли через все ритуальные церемонии, мы были истощены настолько, что могли заснуть стоя, но мы достигли своей цели: любовь Отмеченных была сильнее ненависти Волдеморта.
          
          Время после Великой Победы было похоже на прекрасный сон - всем нам казалось, что в любой момент мы можем проснуться. Нормальная жизнь вернулась к нам настолько резко, что было очень трудно привыкнуть к ней после ставшей привычной постоянной, непрерывно увеличивающейся тревоги. Я очень хорошо помню, как однажды за завтраком, больше, чем через год после падения Волдеморта (я точно помню, что это было уже после свадьбы Гарри), Сириус с насмешкой спросил меня, какого черта я все еще пользуюсь заклинанием forma deformis. Реабилитация и выздоровление оказались долгим процессом – некоторые из нас, и я в том числе, все еще носят на себе очень заметные шрамы.
          
          Но несмотря на все это, я чувствую, как внутри меня растет жажда любви, я допускаю, что это может быть одним из следствий Светлых ритуалов. Я хочу любить и быть любимым, не только друзьями, но и женщиной. Это стало еще более очевидным для меня сейчас: я хочу любить. Я не знаю, способен ли любить безоговорочно, но на этот вопрос ответит только время. Я боюсь себе в этом признаться, я все еще новичок в том, что касается доверия и доброты и, что более важно, не умею принимать эти чувства. Несмотря на это, я должен попробовать: это решение способно изменить мою жизнь. Меня никто не вынуждает, от меня никто ничего не ожидает, и мне не кажется, что у меня нет другого выхода. Даже у нас с Сириусом остается ощущение, что нас подтолкнули друг к другу – в первую очередь, Дамблдор, потом обстоятельства, а потом общее прибежище. А сейчас я хочу иметь возможность сказать себе: Я свободен, я выбираю любовь этого человека, осознаю свое решение и готов столкнуться с последствиями.
          
          *****
          
          Солнце уже взошло, когда Снейп дописал последнее слово. Он подумал, что это очень хороший знак. И отправился спать.