— Гермиона, нам нужно поговорить!
          
          Конечно, это могло быть что-то безобидное, но почему-то заявление "нам нужно поговорить" всегда предвещало неприятности. Наверное, потому, что обычно люди просто разговаривают, не делая перед этим никаких заявлений. У нее было несколько тем для разговора с Гарри — Разговор о Детях, Разговор о Сексе, Разговор о Поведении, Подобающем Светской Даме (пусть даже последняя тема не звучала уже давно) и несколько других. Они всегда начинались именно с этих четырех слов, и заканчивались ее поражением. И сегодня она чувствовала, что результат не будет слишком отличаться от предыдущих попыток.
          
          Главной причиной, по которой Гермионе совершенно не хотелось "разговаривать" было письмо, полученное накануне от Сена — короткая записка в ответ на ее почти любовное послание. Похоже, он был ошеломлен ее чувствами.
           "Какая тонкая ирония", — подумала она, — "всего несколько дней назад я обнаружила, что снова способна чувствовать, и какую службу мне это сослужило".
          
          — Конечно, если ты так считаешь,— она повернулась к Гарри, с сожалением оторвав взгляд от парка, который уже затронули краски осени.
           Медленно, словно заставляя себя переставлять ноги, она подошла к столу, за которым он сидел. Без своих золотых очков, которые он сейчас лежали рядом с тарелкой, Гарри выглядел удивительно молодо. Она так увлеклась великолепным пейзажем, что даже не слышала, как он вошел в комнату.
          
          — Да, я так считаю, — ответил он, — и я, наверное, должен извиниться за то, что сказал тебе там, — он кивком указал на салон ампир, — мне правда жаль.
          
          Гермиона только слегка наклонила голову в жесте, которым даруют прощение королевы.
          
          — Но я должен узнать, что с тобой случилось. Ты очень… очень изменилась в последнее время.
          
          «Ты очень изменилась». Три слова, символизирующие все непонимание, когда-либо возникавшее между мужчинами и женщинами. «Ты изменилась» может означать все, что угодно от «Ты была у парикмахера?» до «Мне кажется, что ты мне изменяешь». Забавные слова.
          
          — Что именно ты имеешь в виду, говоря "изменилась"? — спокойно спросила она.
          
          — Ну… я не знаю. Я имею в виду, ты… изменилась. Манера поведения
          
          Ох уж эти тонкости языка… Но они никогда не были сильной стороной Гарри. Перефразировать — старый трюк психиатров.
          
          — Ты говоришь, мое поведение изменилось? – должно быть, действительно изменилось.
          Она сама удивлялась, как много от прежней Гермионы вернулось в эти дни.
          
          — Да, конечно, я так и сказал, — нетерпеливо повторил он, — неделю назад, на празднике, ты была абсолютно нормальной…
          
          — Подожди-ка! Не мог бы ты объяснить, что ты понимаешь под «нормальным»?
          
          Гарри озадаченно посмотрел на нее и надел очки, словно чтобы разглядеть, действительно ли это его жена сидит перед ним:
           — Говоря "нормально", моя дорогая, я имею в виду "как всегда", если это поможет тебе ответить на мой вопрос.
          
          — Не мог бы ты уточнить? — спросила она, намазывая маслом тост.
          
          — Ну, раз ты просишь…. Эти постоянные перемены настроения от ээ… жизнерадостности до уныния. В течение всех этих лет ты ни разу не отменяла деловой ланч, если только действительно не была больна. Учитывая твое нежелание иметь детей, я не вижу смысла в таком поспешном визите к гинекологу. Я бы мог подумать, что ты изменила решение, но твой отказ два дня назад был более чем очевиден. Достаточно?
          
          Бросить все ему в лицо прямо сейчас? Заставить его понять, насколько зажатой она себя чувствовала, насколько бесполезной? Вне зависимости от того, была ли записка Сена правдой или завуалированным прощанием? Она сомневалась, что искра, которую так неожиданно он зажег в ее душе, продолжит гореть, если его записка была прощальной. Было бы не очень умно взорвать мосты, не будучи уверенной в том, что не придется пересечь их еще раз. Лучше быть предусмотрительной. Просто на всякий случай.
          
          — Пожалуй, достаточно…. Но прежде чем я отвечу на твой вопрос, я хочу, чтобы ты честно ответил мне: подумай, кем я была, когда ты на мне женился, и кто я сейчас. Сравни двадцатилетнюю Гермиону и ее тридцатичетырехлетнее воплощение — как ты думаешь, есть различия?
          
          — Да, конечно, различия есть, все меняются…
          
          — Гарри. Никаких обобщений. Я сказала "честный ответ", и я жду его!
          
          Он снял очки, потер переносицу и снова вернул очки на место:
           — Ммм… я думаю, возраст и э… долгая жизнь за границей…
          
          — Гарри!
          
          — НУ ЛАДНО, да, ты изменилась. Ну и что? Ты хочешь сказать, это моя вина?
          
          Теперь он достиг знакомой темы, где их диалог, свернувший было на опасный путь, вернулся в привычную колею, которая была настолько ими изучена, что они почти дословно повторяли аргументы, подобно актерам, в пятисотый раз играющим одну и ту же ненавидимую ими пьесу. Следующей репликой Гермионы должна была быть "Нет, конечно, это не твоя вина, Гарри" с обычным добавлением "Мы ведь женаты, и во всем есть вина нас обоих". На этот раз разговор, плавно бегущий по накатанным рельсам, снова сбился с пути.
          
          — Да, — прямо ответила Гермиона.
          
          — Прошу прощения? — может, он свернул не туда?
          
          — Я сказала да, это твоя вина.
          
          — А, понятно. Что же, это только подтверждает мои слова — ты ведешь себя по-другому. А теперь извини меня, мне пора идти. Шмитц-Альтенбург прибудет через пятнадцать минут, и ты же знаешь этих немцев. Возможно, мы сможем поговорить в другой раз.
          
          Гермиона коротко кивнула ему вслед и решила продолжить долгий завтрак, который она использовала должным образом, а именно: задала своему мужу вопрос, который заставил его почувствовать себя неуютно. Но это не было просчитанным ходом, скорее это было что-то интуитивное. Ощущение, что, несмотря на письмо, написанное ею самой себе, многое по-прежнему оставалось неясным и туманным. Как она могла измениться так сильно? В сущности, все началось еще тогда….
          
          
          * * * * *
          
          
          26 июня 1998 года — день, когда она, Гарри и Рон окончили школу.
           По традиции выпускная церемония проходила в Большом Зале или на квиддичном поле, в зависимости от погоды. В тот год июнь был необычайно жарким, и они умирали от жары, готовясь к Т.Р.И.Т.О.Н.ам. Прошлой ночью Гарри вернулся в Гостиную очень поздно, мертвенно-бледный и напряженный. Но когда студенты заполнила стадион, его напряженность, казалось, уменьшилась. Домовые эльфы превзошли самих себя по части украшений, везде были цветы, и тысячи колибри, зачарованных, чтобы зависать на месте, плавали в воздухе как радужные драгоценные камни. Все студенты, кроме выпускников, заняли места на трибунах, которые стали похожи на гигантские клумбы от расцветших на них солнцезащитных зонтиков. Безмятежная живописная летняя картина.
           В центре поля стоял Дамблдор, радостно улыбаясь выстроившимся перед ним студентам. Гарри, Рон и Гермиона стояли в центре этой линии — Гермиона напротив Дамблдора, Гарри и Рон по бокам от нее. За спинами выпускников находились места преподавателей, которые занимали два ряда справа, и родителей. Мистер и миссис Грейнджер сидели у прохода в первом ряду слева. Рядом с ними, занимая половину прохода, сидел огромный черный пес, который выглядел немного подавленным, после того, как Гарри отругал его за оставленные во время восторженного приветствия пыльные отпечатки лап на мантии. За Грейнджерами сидели семеро Уизли, Джинни, восьмая, сидела со своими друзьями на трибуне.
          
          Затем Дамблдор направил палочку на свое горло, произнес 'Sonorus' и начал речь. Он едва успел произнести первое слово, когда раздалось множество хлопков, и на поле аппарировала большая группа людей….
           Тридцать пять скрытых капюшонами и масками фигур в плащах — настолько черных, что, казалось, они поглощают солнечный свет — окружили преподавателей, выпускников и Дамблдора. В центре круга, в проходе прямо за спиной у черного пса, высокий худой человек поддерживал безжизненное тело, тоже одетое в черное. На этот раз Волдеморт не стал тратить время на длинные речи, он просто поднял свою палочку, направил ее на Дамблдора и….
          
          
          * * * * *
          
          
          Гермиона вздрогнула и налила себе новую чашку чая, зная, что это не поможет ей согреться.
          
          
          * * * * *
          
          
          Вот что можно сказать в защиту маггловских фильмов: в моменты катастроф, страха и паники они дают вам возможность подумать — сейчас то, что было, похоже на кино. Словно замедленная съемка.
          
          В момент, показавшийся Гермионе вечностью, Темный Лорд направил палочку на Дамблдора, и как только с его губ сорвалось "Ава…", Рон толкнул ее так сильно, что она упала, попыталась ухватиться за Гарри, но только свалила его на землю вслед за собой, и увидела, как Рон, который отсюда казался еще выше, бросился вперед и оказался между Дамблдором и зеленой вспышкой из палочки Волдеморта. Проклятие попало ему в грудь, и он упал, даже не вскрикнув; тут же черный пес с диким рычанием напал на Волдеморта, вонзив зубы в его руку, державшую палочку. От неожиданности тот выпустил своего бесчувственного пленника и его обмякшее тело упало в траву. Пес изготовился охранять упавшего, и когда Волдеморт с горящими от боли и бешенства глазами повернулся, чтобы разделаться с животным, то понял, что все учителя, студенты и маги-родственники вытащили свои волшебные палочки и уже посылают проклятия в Упивающихся Смертью. Он немедленно исчез, и его приспешники вслед за ним.
          
          Все это длилось меньше минуты, но эти несколько секунд изменили жизнь Гермионы навсегда.
          
          И потом, все еще как в замедленном кино? Дамблдор, невозмутимый Дамблдор, никогда не теряющий присутствия духа, потрясал кулаками, издавая рев боли, заставивший всех замереть — не столько из-за все еще действующего Усиливающего Заклинания, а из-за подавляющей глубины отчаяния и ярости охватившей этого великого мага. Каким-то образом это предотвратило всеобщую панику.
          Затем миссис Уизли — еще один отчаянный вопль, эмоции Матери, держащей мертвого ребенка — она трясла Рона, повторяя "Очнись, очнись, очнись…" дрожащим сорванным голосом. Бледный как полотно Гарри, присевший рядом с ней. Родители-магглы, еще не понявшие, что происходит и застывшие на своих стульях.
          Потом новая серия хлопков — Авроры. Кроваво-красные плащи, суровые лица. Черный пес, отчаянно тянущий за плащ все еще неподвижное тело Упивающегося Смертью, пытаясь утащить его — Снейп?? Как раз вовремя, пока Авроры не занялись поисками жертв — убитых и раненых.
          Шизоглаз Хмури, разговаривающий с Дамблдором, все еще кипящим от ярости. Потрясение на лице Дамблдора, когда тот понял, что их предал кто-то из школы….
          Джинни Уизли, запыхавшаяся, прошептавшая что-то на ухо Дамблдору прежде чем броситься на колени рядом со своим братом.
          И, наконец, милосердная тьма.
          
          Гермиона пришла в себя в Больничном Крыле, которое больше было похоже на военный госпиталь. Все кровати, кроме одной, вынесли, и поставили на их место раскладушки, в основном для маггловских родственников, которые испытали от нападения больший шок, чем маги. Она закрыла глаза, отчаянно пытаясь убедить себя, что ничего не случилось, что ей приснился кошмарный сон.
          
          Опасаясь нового нападения, во второй половине дня всех отправили домой на Хогвартском экспрессе. Это было худшее путешествие в ее жизни. Поезд, переполненный студентами и родителями, и тщательно охраняемый Аврорами. Ее родители не могли найти слов, пытаясь успокоить ее. Миссис Грейнджер с ее обычной безапелляционностью заявила Гермионе, что сегодняшние события только доказывают правоту ее слов: волшебный мир не подходящее место для ее дочери. Отец пытался ее урезонить, они начали спорить, и когда Гермиона уже не могла этого вынести, она закричала "Заткнитесь!", только чтобы снова погрузиться в молчание.
          
          Ее молчание продолжалось несколько недель. Она не знала точно, когда шок превратился в боль, а потом в оцепенение. Она получила наполненное смущением письмо от Гарри, который написал, что Уизли не хотят видеть ее на похоронах Рона. Точнее, этого не хотела миссис Уизли, которая сделала свое горе оружием, заставлявшим любого идти на уступки, только чтобы не причинить ей еще большую боль.
          
          Гермиона ощущала полную опустошенность. Она чувствовала, что ее жизнь стала бессмысленной. Ее настоящими друзьями были только Гарри и Рон, в последний год даже больше Рон, чем Гарри — из-за его возросшего участия в делах ближайшего окружения Дамблдора и связанных с этим обязательств и требований секретности. Теперь Рон ушел, а Гарри остался в Хогвартсе для подготовки к чему-то, о чем он не мог ей сказать.
          
          Она поняла, что в течение всех этих лет свято верила, что Гарри и Рон всегда будут рядом с ней, и не уделяла внимания другому общению, посвящая все время получению всевозможных знаний. Знаний, которые теперь не могли ей помочь, и которые она начала за это ненавидеть. Незадолго до Рождества родители блестящей Гермионы Грейнджер с тревогой наблюдали, как их дочь вырывала страницу за страницей из огромного тома "Истории Хогвартса" и сжигала их в камине в яростном отчаянии. Она никогда не думала о том, чтобы покинуть волшебный мир, прекрасно понимая, что не может вернуться в маггловский (по крайней мере, она так считала), но отказывалась от мира науки.
          
          В течение первого года после окончания школы было довольно просто объяснить родителям, почему она не желает продолжать обучение. Ей нужно время. И они дали ей время, которое было необходимо.
           Следующим летом они осторожно спросили, не собирается ли она подумать о будущем, и она, отчасти чтобы успокоить их, отчасти, чтобы расстаться с ними, поступила в Институт Углубленного Изучения Заклинаний, где ее приняли с распростертыми объятиями, как новую звезду магии. Но результаты ее были ужасающими, и если бы не атмосфера всеобщей радости и ликования после поражения Волдеморта, ее вежливо попросили бы покинуть учебное заведение после окончания осеннего семестра.
          
          Когда Гарри стал убеждать ее все бросить, то заставил почувствовать, что вернулись прежние времена: им приходилось маскироваться, чтобы избежать любопытства репортеров, наблюдавших за реконструкцией дома в Лощине Годрика, И, наконец, он предоставил ей прекрасную возможность прекратить дискуссии о ее будущем — предложил выйти за него замуж. Внутренний голос говорил Гермионе, что ей не нужно этого делать, и, возможно, ей удастся преодолеть свой кризис, если она откажет ему. Но она убедила себя, что влюблена и поступает правильно, к тому же она чувствовала слишком сильную благодарность к Гарри, чтобы серьезно обдумывать возможность отказа.
          
          Гермиона могла растерять многое из того, что остальные считали чертами ее характера, но от своего стремления делать все наилучшим образом она отказываться не собиралась. Она решила быть отличной женой, и, стиснув зубы, изучила все, что необходимо для идеальной жены посла. Только для того, чтобы узнать, что когда речь шла о достижении во всем полного совершенства, Гарри легко мог составить конкуренцию даже Снейпу.
          
          Сочетание не очень счастливого детства, очень большой ответственности, свалившейся на него слишком рано, и последовавшего за этим великого успеха — в конце концов, Волдеморт был побежден — сделали его одержимым идеей "Великого Блага", ради которого нужно было пожертвовать всем, и он ожидал от своей жены того же. У Гарри Поттера развился комплекс Мессии, и реальная жизнь не могла переубедить его. Ему казалось нормальным, что его жена должна следовать его примеру. И Гермиона совершала одну ошибку за другой, получала выговор за выговором, пока не была полностью и совершенно уничтожена.
          
          Конечно, она могла уйти от него, но это означало бы признать свое поражение. Поэтому они время от времени "разговаривали", и эти споры больше не причиняли им боли — за четырнадцать лет они выучили свои роли.
          
          
          * * * * *
          
           Чай давно остыл, когда Гермиона очнулась от задумчивости. Мысль о Сене заставила ее улыбнуться: она очень расстроится, если письмо означает то, чего она боится, но даже в этом случае она запомнит его как мужчину, который необъяснимо и неожиданно пробудил ее от многолетнего сна. Решение было принято — Гермиона Грейнджер снова должна стать самой собой.