Риту Вритер можно было именовать демагогом, популистом и прочими лестными эпитетами, которыми ее награждали коллеги, более внимательные к профессиональной этике, но она, вне всяческих сомнений, умела манипулировать мнением читателей. Причем настолько хорошо, что по тону ее статьи даже самый тупой сотрудник Министерства не мог не понять, что если реакция не последует незамедлительно, общественное мнение будет протестовать.
          
           Уже в полдень того же дня Министр созвал начальников отделов на срочное внеочередное совещание. На совещании присутствовал Деннис Криви, находящийся в состоянии крайнего нервного возбуждения.
          Дискуссия была горячей. Хотя большинство участников соглашалось с тем, что с «Делом Криви» необходимо что-то предпринять, были и такие, которые решительно отказывались идти на поводу газетной статьи, тем более, написанной язвой Вритер. Они яростно накинулись на Денниса, и от угрозы составить компанию брату его спасло только вмешательство более здравомыслящих чиновников, считавших, что молодого человека нельзя проклинать за то, что после стольких безуспешных просьб он прибег к более отчаянным мерам.
          
          Наконец они большинством голосов приняли решение – Гарри предпочел бы, чтобы решение было принято единогласно, но учитывая серьезность конфликта, это было совершенно невозможно – назначить датой слушания следующую пятницу, 19 октября.
          Сразу же после этого министерство забурлило лихорадочной деятельностью. Необходимо было подготовить официальное сообщение для прессы – в очень осторожных выражениях, естественно – назначить судей, и, что наиболее важно, вызвать свидетелей.
          
          В связи с этим Гермиона получила осязаемый результат своих усилий в виде официального письма, которое поздно вечером было доставлено ей министерской совой.
          19 октября в 11.00 требовалось ее присутствие в суде для дачи показаний по поводу событий 26 июля 1998 года. Письмо было подписано ее мужем.
          Если бы она не была настолько подавлена из-за проблем с Северусом, этот вызов вызвал бы у нее более восторженную реакцию, чем слабая улыбка, которая не слишком оживила ее грустное лицо.
          
          Весь день она не могла отвлечься от мыслей о Северусе, причем эти мысли упорно ходили по кругу. Она написала ему любовное письмо, а он переслал ей мыслеслив. В нем были только воспоминания Упивающегося Смертью – насилие, жестокость и безысходность. Она ожидала найти хоть что-то еще.
          Если быть точной, после ее первого «посещения» она ожидала эпизода, рассказывающего о неудачной попытке завязать отношения с другой женщиной, возродившей в его памяти те же самые ужасные картины, что и их столь плачевно закончившееся свидание в его доме. Вряд ли ее это обрадовало бы – как и большинство женщин, она лелеяла надежду быть единственной и неповторимой – но в этом хотя бы был здравый смысл. В конце концов, он уже не молод. Логично предполагать, что что-то подобное было. Но нет. Что неизбежно привело к заключению о том, что весь его сексуальный опыт, если это можно так назвать, заключался в унижении и насилии.
          
          Гермиона ни секунды не сомневалась в том, что ее это не касалось. Она знала, что он не причинил бы ей боли. Но сам он явно в этом сомневался. Поцелуи и нежные прикосновения, вероятно, не попадали в эту категорию, потому что никогда не были частью его гнусных действий в качестве Упивающегося Смертью. Никаких неприятных ассоциаций, пока дело ограничивается объятиями и поцелуями. Гермиона вздохнула. Единственным сколько-нибудь положительным моментом было то, что он, похоже, преодолел отвращение к физическому контакту.
          
          Но каким должен быть следующий ее шаг? Конечно, она могла бы просто отправиться в Хогвартс и поговорить с ним.
          Сначала эта мысль казалась ей логичной, но когда она начала представлять себе эту сцену, думая о том, что конкретно она собирается сказать, решимости у нее поубавилось. Показывать, что она жалеет его, нельзя ни в коем случае. Сочувствие? Скорее всего, он считает, что недостоин этого. Или, хуже того, он может вспомнить старые привычки и безжалостно выставить ее вон.
          Им обоим было необходимо разобраться с последствиями прошлого. Возможно, они могли бы сделать это вместе.
          Она ненадолго задержалась на мысли написать ему еще одно письмо. Но письмо только увеличит риск вновь неправильно понять друг друга. Все дополнительные факторы, которые облегчают разговор – тон голоса, взгляды, жесты – будут потеряны, и он может совершенно неправильно истолковать ее слова. Не разговор и не письмо. Что же еще?
          
          Гермиона почувствовала, что зашла в тупик. Она понимала, что близка к тому, чтобы начать себя жалеть, когда прилетела сова из Министерства. Что ж, есть хоть что-то, что она сделала правильно. Она постарается, чтобы ее показания защищали Колина. Может и остальные поступят также. Благодаря случай за отвлечение от тяжелых мыслей, она начала прикидывать, кто еще будет приглашен в качестве свидетелей. Дамблдор, без сомнения, скорее всего МакГонагалл, его бывший декан. Возможно, кто-то из его друзей. Уизли! Конечно, ей придется встретиться с Уизли.
           Ей стало нехорошо. Сириус и… конечно, они пригласят Северуса! Он единственный, кто может дать заслуживающие доверия показания, касающиеся другой, Темной, стороны. Бывший Упивающийся Смертью и герой войны. Нет сомнения, что он там будет.
          
          Гермиона поняла, что будет плохо спать до самого суда. Слишком много тяжелых воспоминаний, которые она старалась как можно тщательнее спрятать, теперь собирались всплыть наружу.
          В лучшем случае, это будет ужасно. В худшем… о худшем сейчас лучше было не думать.
          
          
          * * * * *
          
          
          К 19-му октября погода ничуть не улучшилась, и те двадцать человек, которые должны были предстать перед судейской коллегией, проснувшись, посмотрели в окно и грустно подумали, что в такой день намного приятнее было бы подольше не вылезать из постели. У всех у них было одно общее: они боялись того, что их ожидает – по разным причинам, но одинаково сильно.
          
          День был совершенно траурный – не слишком холодный, но достаточно промозглый, ветер не настолько сильный, чтобы срывать шляпы, но все же пронизывающий до костей. Непрерывный мелкий дождь ухитрялся промочить даже самую плотную ткань - та разновидность дождя, который не смывает грязь, но как бы растворяет ее в своих каплях, а потом переносит, оставляя в волосах и на одежде, так что даже после короткой пробежки под этим дождем людей переполняет желание оказаться под горячим душем и переодеться во все чистое.
           Это была именно такая погода, от которой хорошее настроение становиться плохим, а плохое - тяжелой депрессией. Все вокруг казалось серым, как будто ветер и дождь растворили все краски.
          Плохое предчувствие, которое возникло у Гермионы сразу после получения вызова в суд, не обмануло ее – три последние ночи она почти не спала. Вечером, предшествовавшим слушанию, она недолго поговорила с Сириусом. Но этот разговор не помог ей успокоить напряженные нервы.
          
           “Как он?”
           “Лучше не спрашивай, Миона.”
           “Я уже спросила. Расскажи мне, Сириус!”
           “Ну ладно… Вчера он впервые заявился на завтрак небритым. Из студентов никто не может помнить, каким он был… ну, раньше, но учителя-то еще помнят. Все почти так же плохо, как тогда.”
          “Он говорил что-нибудь обо мне?”
          “Миона, он не говорит! Он только набрасывается на всех!”
          “Он… что?”
          “Не физически! Словесно. Он просто желает обидеть каждого, кто к несчастью своему окажется на его пути.”
          “Он будет… он придет завтра?”
          “’Собирается, моя дорогая, и это одна из причин, по которой он ведет себя совершенно невыносимо.”
          
          Она охотно согласилась бы даже на чуму или еще какую-нибудь другую кошмарную болезнь, которая позволила бы ей избежать этого слушания, но проснувшись, Гермиона чувствовала себя совершенно здоровой. Только голова была тяжелой от бессонницы.
          Твичи заставила ее позавтракать, потом она дрожащими руками оделась и, когда тянуть стало уже невозможно, аппарировала на Политическую Аллею.
          
          Даже если бы она специально планировала появиться одновременно с Артуром, Молли и Джинни, у нее не получилось бы настолько точно.
          Старшие Уизли за эти годы почти не изменились. То, что Артур десять лет был Министром Магии, не сделало его менее рассеянным или более способным противоречить жене. Молли все еще продолжала опекать по пустякам свою, теперь уже тридцати-трех летнюю дочь, которая заметно стеснялась подобного поведения матери.
          Гермиона появилась как раз в тот момент, когда миссис Уизли резко отчитала своего мужа, молча выслушавшего ее претензии, а потом послюнявила указательный палец, чтобы убрать с носа Джинни какую-то воображаемую грязь. Гермиона заставила себя улыбнуться, и пошла в сторону этой маленькой группы. Миссис Уизли увидела ее, пробормотала что-то своему возлюбленному семейству и быстро повела их ко входу в Министерство.
          
          У Гермионы оборвалось сердце. Прошло столько лет, и она до сих пор… Ей показалось, что в глазах Джинни промелькнуло понимание - что-то знакомое, какая-то искра душевного тепла. Но самый младший ребенок Молли как всегда старался уберечь мать от лишних переживаний, которые обязательно вызвала бы встреча с Гермионой.
          Так что Гермионе осталось только смотреть им в спины, пока они медленно поднимались по лестнице к входной двери.
          
          Она все еще боролась с разочарованием, когда на ее плечо легла тяжелая рука, чуть не свалившая ее с ног.
           – О, девочка, где ж ты пряталась все это время? – услышала она хорошо знакомый рокочущий голос.
          - Хагрид! - Слезы показались у нее из глаз, и она повернулась, тут же оказавшись поднятой на два фута от земли и прижатой к груди полугиганта, – Хагрид, я… извини, я никогда не заходила к тебе…
          - Все нормально, милая, я же знаю, что у тебя других забот полно было! Надо же, какой ты стала красавицей!
          
          - Поставь ее на место, Хагрид, разве можно так обращаться с женой министра?
          - Профессор Дамблдор… - теперь сдерживать слезы стало совсем невозможно. Дамблдор совершенно не выглядел постаревшим. Наоборот, он казался моложе, чем когда она увидела его впервые – это было целую жизнь тому назад. Уход в отставку заметно помог ему восстановить силы и здоровье.
          - Мисс…миссис Поттер! Рад снова видеть вас!
           Это невероятно, подумала Гермиона, но его присутствие по-прежнему успокаивает. Она почувствовала себя намного лучше, когда он обнял ее. На мгновение опустив голову на плечо почтенного колдуна, краем глаза она увидела, что появилась «делегация» Хогвартса. Первым Сириус, потом МакГонагалл и наконец… Снейп.
          
          - Просто подойди и поздоровайся, - тихо, чтобы только она могла услышать, сказал Дамблдор. – Вот увидишь, со временем все образуется. Только дай ему это время. Но не отчаивайся.
          - Я боюсь, - пробормотала она.
          - Он тоже, девочка, он тоже.
          
          Сириус обнял ее, МакГонагалл пожала ей руку, бросив на нее грустный и сочувствующий взгляд, от которого Гермионе стало неловко. Со Снейпом она поздоровалась в последнюю очередь. Рукопожатие, не холодное, даже не равнодушное… никакое. Лишенное эмоций.
          
          Она предложила им пройти внутрь, пообещав присоединиться через несколько минут. Правда заключалась в том, что она боялась задохнуться, войдя в таком состоянии в закрытое помещение.
          
          Гермиона так тщательно избегала всего, что могло напомнить о прошлом - под прошлым имелось в виду все, что происходило до смерти Рона и последствий, которые она повлекла за собой - и вот сегодня… Сегодня все вернулось, подействовав на нее сильнее, чем она ожидала, сильнее, чем она могла представить в худшем из кошмаров.
          
          Так чувствовали себя Адам и Ева после изгнания из рая, подумала она, вспоминая одну из самых любимых в детстве легенд. Неумолимого изгнания из рая Михаилом, архангелом с огненным мечом. Когда они жили в раю, пользуясь всем, что им было даровано, они даже не чувствовали себя особенно счастливыми. Но оказавшись за воротами рая, одинокие, отверженные, обрекшие сами себя на мучения, хотя могли бы по прежнему пользоваться всем… Да, теперь и только теперь она поняла, что это означало не свободу, а горькое сожаление и желание вернуть время назад, чтобы ошибки не совершилось.
          Сейчас она отдала бы десять лет жизни за один месяц в Хогвартсе.
          
          Через несколько минут Гермиона поднялась с нижней ступеньки, на которой сидела под неодобрительными взглядами представителей Сил Обеспечения Правопорядка, охраняющих вход в министерство. Она поправила мантию и пошла по ступенькам к двери.
           ‘Из чистилища в ад,’ – подумала она, переступив через порог огромных бронзовых дверей.