Он медленно откинул голову назад, рассыпая по плечам струи длинных волос. С тихим шелестом они спорхнули вниз, с плеч на лопатки, закрывая спину в черном плаще мягкими волнами.
          Высвободив руку из под шерстяной полы, он ухватился за кованые перила лестницы, ведущей наверх, к густому от жары ночному воздуху.
          
          Он всего пару минут находился здесь, в подвале старого ресторана на рыбном рынке, но и этого ничтожного времени хватило для того, что бы тяжелый, едкий запах йода и сырости начал мучительно саднить его нежные, чувствительные ноздри.
          Опираясь на перила, он поднялся по щербатым деревянным ступеням лестницы, и задумчиво ступил на улицу.
          Город принял его так, как мягкая подушка принимает голову уставшего за день человека, как мать прижимает к груди своего ребенка, так же как темная ночь обволакивает, растворяя в себе, всякий ничтожный свет.
          
          Он прибыл в Стамбул инкогнито, движимый одной провокационной идеей, в суть которой ему пришлось посвятить еще двоих. Аппарировав в подвал маленького ресторанчика для магов, как и было условлено из соображений конспирации, он направился к человеку, который должен был принять его в этом городе.
          
          Ночной Стамбул, как сообщник, укрывал его в узких кривых улочках, под нависающими балконами, проводил укромными проходами через спящие дворы, направлял своего гостя тайной дорогой, призванной скрыть от любопытных глаз появление англичанина на берегах Босфора.
          
          
          * * * * *
          
          
          Путь занял около четверти часа, и в половине третьего ночи он добрался до трехэтажного деревянного дома, шириной в один подъезд, зажатого между таких же узких зданий.
          Вся улица представляла собой выгнутую горбом мощеную дорожку шириной не более двух метров, обрамленную с двух сторон единой стеной из разноликих обветшавших домов, одноквартирных и прилипших друг к другу подобно сиамским близнецам.
          
          На стук в хлипкую дверь ему незамедлительно открыла молодая женщина в шелковых домашних шароварах. Сонно прищурившись на ночного посетителя, она сразу склонилась в поклоне и сделала приглашающий жест рукой, отступая на шаг в глубину коридора.
          - Мистер Малфой, проходите, Али ждет вас.
          Кивнув женщине, Люциус вошел в дом и последовал за хозяйкой наверх.
          Навстречу поспешно вышел коренастый человек лет сорока, лысеющий, с густыми черными усами на смуглом подвижном лице. Он раскинул руки, приветствуя гостя, и восклицая громко и весело:
          - Мистер Люциус Малфой! Приветствую вас на священной земле Второго Рима!!! Сейчас мы все сделаем, посидим, поговорим…
          - Здравствуй, Али, - еле заметно улыбнулся Люциус, игнорируя попытки хозяина обнять его, - я очень устал, давай отложим все разговоры на завтра, а сейчас я больше всего хотел бы воспользоваться твоим гостеприимством и лечь спать.
          - Конечно, мастер, конечно! Вы не успеете даже зевнуть, как все будет в лучшем виде! Вот ваша комната, располагайтесь, моя жена поможет вам подготовиться к отдыху.
          
          Люциус на мгновенье замер и настороженно вскинул бровь, но тут же снова обрел свой невозмутимый вид и прошел за Али к своей комнате.
          Хозяин откинул занавеску, открывая прятавшуюся за ней дверь, и пропустил гостя внутрь. Дверь за ним закрылась, и Люциус остался в спальне один. Комната была небольшой, вдоль стен, обитых зеленым шелком в золотых узорах, были выставлены низкие топчаны, а посередине возвышалась массивная кровать, вся резная, с пологом из тонкого муслина. Два окна за узорчатыми деревянными решетками выходили на стену дома на противоположной стороне улицы.
          
          Устало скинув на пол дорожный плащ, совершенно лишний при местном климате и, поставив свой саквояж у изголовья, Люциус сел на кровать.
          Какое-то время он, погруженный в свои мысли, рассматривал свои бледные, словно восковые, пальцы. Его мысли прервал робкий стук в дверь. Малфой ничего не ответил, лишь повернул голову в сторону звука.
          Люциус вообще часто не считал нужным отвечать на вопросы или выказывать какую либо реакцию, предпочитая с превосходством хозяина положения позволять событиям вращаться вокруг него.
          
          В комнату вошла жена хозяина, неся в руках медный таз, небольшой кувшин, морскую губку и шелковый халат. Люциус молча наблюдал за тем, как она расположила на одном из топчанов свою ношу, затем подошла к гостю, по-прежнему сидящему на краю кровати, и опустилась перед ним на колени. Малфой с ледяным спокойствием наблюдал за происходящим, не смотря на то, что не имел представления о том, чем мог закончиться этот жест гостеприимства.
          Он спокойно позволил снять с себя сапоги, и его дыхание лишь на мгновение сбилось, когда женщина медленно спустила с его плеч рубашку, а затем ослабила пряжку ремня. Спустя мгновение он был полностью раздет, и принял из рук хозяйки шелковый халат, надев его, он снова сел.
          Хозяйка опять расположилась у его ног и плавными движениями начала омывать его ступни водой, в которой плавали лепестки цветков шиповника и мака. За все это время она не проронила ни слова и не подняла на него глаз. Ее загорелые пальцы живописно оттеняли молочную белизну его кожи, легкими массирующими движениями она продвигалась вверх, вдоль его икр, и, когда дошла до коленей остановилась и взялась за полотенце.
          
          Закончив процедуру омовения, женщина собрала вещи и, поклонившись, молча вышла из комнаты, оставив Люциуса в гораздо лучшем состоянии, нежели еще несколько минут назад.
          Несомненно, массаж способствует расслаблению, и уже через мгновение Люциус почувствовал, как его веки тяжелеют, и сон словно стекает с полога, обволакивая его нежными, мягкими волнами.
          
          Он лежал на простынях густого винного цвета, закрыв глаза, поддавшись объявшей его слабости, заснув глубоко и без сновидений, прекрасный странник, нашедший временное пристанище в Великом Городе, на изломе двух культур, двух цивилизаций.
          Бархатная стамбульская ночь смотрела карими глазами сквозь ставни комнаты, на спящего мужчину, на то, как его рука змеится через шелковые складки белья, расслабленно свешиваясь с кровати, а пряди жемчужных волос перламутром покрывают многочисленные вышитые подушки в его изголовье.
          
          
          * * * * *
          
          
          Утреннее свечение, пришедшее откуда-то с Золотого Рога, окутало ресницы спящего Люциуса и, питая его энергией, заставило проснуться. Где-то за окном трагической трелью взорвался муэдзин.
          Открыв глаза, первое, что он увидел – словно осязаемые струйки света, проникающие через резные ставни, в которых плясал хоровод пылинок. Абсолютный покой, никакого движения, лишь откуда то издалека доносятся слабые шорохи дома.
          Не сегодня. Завтра. Пусть это продлится еще недолго.
          
          Он вышел из своей комнаты и стал спускаться вниз, туда, где, по его мнению, должна была находиться кухня, ориентируясь на дурманящий запах кофе. Движимый своим тонким обонянием, он прошел вглубь дома и, к своему удивлению, вышел не на кухню, как предполагал изначально, а на залитую солнечным светом террасу, расположенную на заднем дворе. Её деревянные конструкции были сплошь увиты плющом, а посередине стоял стол с медной столешницей в виде огромного чеканного блюда, вокруг были расставлены плетеные кресла с бархатными подушками на сиденьях. Хозяин дома сидел здесь же, поджидая своего гостя и, когда тот появился, учтиво поднялся ему на встречу.
          
          Малфой сдержано поздоровался и сел на предложенное кресло, тут же услужливая хозяйка принесла ему маленькую чашку адски крепкого кофе и разрезанный пополам грейпфрут.
          Несколько минут двое мужчин сидели молча друг напротив друга, всецело отдаваясь утреннему солнцу и тишине, один почтительно, второй надменно. Наконец, Люциус нарушил молчание.
          - Где по твоему мнению я могу провести сегодняшний вечер, Али? Завтра у меня весьма ответственное дело, и мне бы хотелось сегодня как следует развлечься.
          - О, мастер, действительно хороших мест не много, но те, что есть, отвечают самым высоким запросам! Как только солнце позволит нам, я покажу мастеру отдых, достойный тонкого европейского вкуса! – засуетился Али – Все будет в лучшем виде! Поверьте!
          - Достаточно, - Люциус предупреждающе поднял руку, - я понял тебя, друг мой.
          
          Солнце палило нещадно, запекало горожан в каменном жерле, улицы пахли горячей пылью, Стамбул замер, пережидая полдень, тихо прячась в маленьких магазинах и чайных.
          Через несколько тридцатиградусных часов, когда, казалось уже не осталось сил ни на одно движение, обезумевшее светило, наконец, отступило, и теперь перекатывалось по небосклону белым пятном, жаля уже не так невыносимо.
          
          Люциус провел день, не выходя из своей комнаты, не рискуя подставлять свою чувствительную, бледную кожу под палящие лучи, предпочитая заняться организационными вопросами, связанными с целью его приезда.
          Он отправил сову посвященному человеку в Англии, сообщая как расположился, и о том, что планирует предпринять. Затем, лишенный возможности связываться через каминную сеть с кем бы то ни было, воспользовался местным магическим средством связи – небольшой шкатулкой, объединенной с тысячью подобных ей по всей Азии, - навел кое-какие справки и договорился о встрече со своим поверенным на завтра.
          
          Цель, приведшая его в Стамбул, была весьма рискованна, если не сказать больше, но Малфоя ничто не могло остановить.
          Люциус собирался стать змееустом.
          
          
          * * * * *
          
          Однажды, разбирая вещи, оставшиеся после Тома, Люциус наткнулся на любопытный пергамент. В нем сообщалось, что насладиться владением языком змей возможно, проделав определенные магические действия, а не только родившись с этим даром.
          С тех пор навязчивая идея прочно обосновалась в его голове, вытеснив собой все остальные устремления.
          
          В ветхом документе подробно описывалось каким именно образом возможно достичь желаемого результата.
          Люциус и раньше слышал о некой «Змеиной Колонне», но ее волшебная, могущественная сила стала для него откровением.
          Отлитая из бронзовых щитов поверженных персов, античная колонна, представляющая собой три переплетенных змеиных тела, удерживающие на своих головах золотую чашу, пропавшую таинственным образом еще в античные времена, находилась в самом сердце Стамбула. Головы змей тоже исчезли, в семисотых годах второго тысячелетия, но уже не так таинственно и безнадежно. Две из них нашлись – одна находилась в стамбульском музее, вторая в лондонском. Официально третья так и считалась пропавшей. Но Люциус теперь знал, в каком направлении искать.
          
          Кроме старинной витиеватой легенды, в пергаменте содержалась подробная инструкция, следуя которой можно было обрести заветный дар.
          Это было очень сложное и изысканное заклинание с множеством последовательных, церемониальных действий, выполнить которое было под силу не всякому магу.
          
          Все это не составляло для Люциуса особенного труда, он был уверен в себе, – украсть из музеев змеиные головы мог, не возбуждая подозрений, даже малолетний хаффлпаффец, что уж говорить о таком искусном маге как Малфой.
          Соблюсти необходимый обряд и правильно проделать все магические манипуляции Люциус, так же, считал вполне выполнимой задачей. Что же касается обладания третьей головой, о которой официально ничего не было известно, то на этот счет у Люциуса был план.
          
          В пергаменте было сделано кем-то явно более позднее примечание о некоем персидском маге, удумавшем покорить змеиный народ, обретя необходимое знание языка. В документе рассказывалось о том, что попытка мага потерпела фиаско и, что голова змеи передается теперь в его семье из поколения в поколение, причем об истинной ее магической ценности потомки неудачливого колдуна не имеют ни малейшего понятия.
          Какой именно маг совершил эту неудачную попытку и где теперь находится реликвия, пергамент не сообщал. Однако после того как Люциус с замиранием сердца прочел документ, он вспомнил, как, будучи еще ребенком, он слышал разговор своего отца с одним чиновником из министерства магии Турции. В этом разговоре вскользь упоминалось о древнем магическом роде – хранителе волшебных артефактов. Толстенький турок взахлеб и долго рассказывал отцу Люциуса о том, что это семейство обладает некоей «головой» об истинном назначении которой «пока еще не составили единого мнения», но то, что она имеет какое-то отношение к темным искусствам несомненно, и именно поэтому местонахождение ее не афишируется, а сам предмет запрещен к вывозу за пределы страны.
          
          Теперь, сложив два и два, Люциус знал, где искать, и возблагодарил судьбу за то, что после смерти отца уделил особое внимание его архиву, особенно той его части, что касалась темных искусств.
          Ни мало не заботясь о том, по какой причине первому из обладателей змеиной головы не удалось осуществить своих намерений относительно овладения змеиным языком, Люциус отправился в Стамбул.
          
          
          * * * * *
          
          Он взялся за чтение, в надежде скоротать за ним жаркие часы, но долго увлечься этим ему не удалось.
          Будучи отменным всадником и не менее искусным фехтовальщиком, как и положено отпрыску старинного аристократического рода, в котором магию могли сосредоточить не только на кончике палочки, но и на кончике шпаги, закаленный во множестве магических дуэлей, Люциус Малфой, все же имел некоторую проблему, делавшую его довольно чувствительным человеком, а именно – он обладал невероятно обостренным обонянием.
          Имея свои приоритеты и антипатии в тонкой сфере запахов, он крайне живо реагировал на всякие внешние раздражители, и те из них, которые были занесены в его внутренний «черный список», способны были доставить ему массу неприятностей, начиная от головной боли и заканчивая самыми плачевными болезненными состояниями.
          
          Вот и теперь Люциус почувствовал, как его голова наливается свинцовой тяжестью, которая вот-вот грозит перейти в мигрень, виной же всему был абсолютно невыносимый запах миндаля, каким-то образом наполнивший его спальню, проникая в горло, вызывая болезненные спазмы в желудке.
          Этот едкий, искрящийся запах смерти, казалось, сочится из самой преисподней, желая отравить все вокруг, проникнуть во все щели и, окутав все живое, увлечь за собой в ад.
          
          Люциус поднялся с топчана, на котором расположился для чтения, и направился на поиски источника его мучений, желая, во что бы то ни стало наложить, по меньшей мере, «Крусио» на того недочеловека, которому взбрело в голову производить какие-либо манипуляции с этим дьявольским орехом.
          Он спустился на первый этаж, запах усилился, и Малфой пожалел, что не счел необходимым взять с собой порцию состава, помогающего в таких случаях.
          Он прошел по коридору на террасу, но там никого не было, а запах тем временем множился и сводил с ума. Приложив носовой платок к лицу, Люциус начал нервно шарить по карманам в поисках палочки, но мозг его был так затуманен, что найти ее удалось лишь со второй попытки. Зажав ее в дрожащих пальцах, он собрался, было, произнести заклинание, способное окружить его воздушным пузырем, и разрешить, наконец, проблему, но именно в этот момент заметил, что воздух впереди него густеет, словно скатываясь в клубок.
          
          Ощутив вибрацию магии, Люциус уже приготовился отразить возможное нападение. Но перед его глазами возник переливающийся мираж, будто бы сотканный из теней и дыма, и среди этого мерцающего облака Люциус увидел лицо старика, совсем прозрачное, пропускающее сквозь себя свет. Взбешенный не на шутку, Малфой наставил свою палочку в самую середину облака, желая расправиться с видением немедленно, но был остановлен зазвучавшим прямо у него в голове голосом.
           «Отступись» – единственное слово, которое он услышал, прежде чем мираж растворился в воздухе, не оставив следа, забрав с собой отравляющий запах, и не дав Люциусу возможности выплеснуть свой гнев в магическом проклятии.
          
          
          * * * * *
          
          Вечер в летнем Стамбуле был прекрасен, со стрекотом цикад, воздухом, наполненным запахом цитрусовых и жасмина, со рвущим душу пением муэдзина, с фиолетовым свечением, проникающим всюду, со всем невообразимым восточным колоритом. Он был многолик, и преображался в зависимости от настроения, с которым человек входил в это таинственное время суток. Он мог быть и чувственным, полным наслаждений, сочным и пряным, мог, однако, стать душным и тяжелым, несущим беспокойство и опасности.
          
          День не принес Люциусу приятных эмоций, вследствие чего и от вечера он не ожидал ничего хорошего.
          Он был так взбешен происшествием на террасе, что с трудом сдержал, рвущееся с губ «Крусио», когда по пути обратно в свою комнату встретил хозяйку дома, учтиво ему поклонившуюся. Безусловно, он был уверен, что люди, принимавшие его в Стамбуле не имели к случившемуся ни малейшего отношения, но твердое намерение разобраться во всем и покарать виновного поселилось в его голове и, чуть было не застило собой все планы на предстоящие несколько дней.
          Остыв, шестым чувством он ощутил, что инцидент имел непосредственное отношение к цели его визита в Турцию. Еще хуже. «Отступись» – это слово жгло его изнутри как самое худшее оскорбление, уязвленное самолюбие кипело и грозило выплеснуться наружу в неконтролируемых вспышках гнева. Но превыше всего ценя контроль и ледяной расчет, необходимость держать себя в руках возобладала, хотя в данной ситуации сдержанность далась ему ценой неимоверных усилий.
          
          После того как он снова оказался в своей комнате, Люциус, расположился на кровати, прихватив с собой стакан со льдом и бутылку виски. Налив себе полный стакан он откинулся на подушках, но алкоголь лишь усилил его напряжение, Люциус пожалел, что он не дома, уж там-то он нашел бы выход своему гневу. Он поднялся и в задумчивости подошел к окну, потягивая свой виски, выглянул за ставни: по узкой улице шли двое торговцев фруктами, неся за плечами огромные корзины полные плодов. Одна зеленая вспышка помогла бы снять напряжение, но Люциус прекрасно понимал, что не имеет права рисковать, убивая магическим способом магллов, находясь так далеко от дома - он рисковал рассекретить себя, а это было ему нужно меньше всего.
          Рукой со сжатым в ней стаканом, он зло, из всех сил, ударил по стене. Хрусталь в его ладони лопнул, врезаясь в пальцы, и бордовая струйка поползла по запястью.
          Как ни странно это несколько отрезвило его, и взвинченное состояние сконцентрировалось на боли в пальцах.
          
          Когда солнце было уже совсем низко, в комнату Малфоя постучали. Али пришел, что бы устроить Люциусу небольшую экскурсию по злачным местам Стамбула.
          Хозяин застал своего гостя при полном параде – в лучах закатного солнца тот стоял посреди спальни, его волосы были гладко забраны назад, придавая холеному арийскому лицу еще более надменный вид. Казалось, что на такого человека возможно смотреть только снизу, что бы в полной мере воспринять его внешний вид, так как именно с такого ракурса он раскроется во всем своем величии. Малфой не мог отказаться от пристрастия к одежде в английских магических традициях, но теперь, придерживаясь необходимой осторожности, предпочел простой крой и черный цвет, не смотря на это, выглядев «на тысячу галеонов».
          Застегивая манжеты, он поднял глаза на Али.
          - Я готов.
          - О, мастер! Вечер будет роскошным, это я вам обещаю! – поклонился тот.
          - Не сомневаюсь – хмуро отозвался Люциус.
          
          Они апарировали прямо из дома, и оказались перед входом в так называемый «Чайный сад».
          Он находился на холме, с которого открывался живописный вид на Босфор, засаженный фруктовыми деревьями, этот сад, несомненно, был очень старым. Кованые ворота на входе были заперты, но Али прошептал пароль, и они тут же открылись, приглашая посетителей войти и насладиться отдыхом в тени листвы.
          Пройдя вглубь сада, они увидели небольшую беседку, предваряющую вход в павильон, мраморные колонны которого были увиты плющом. Али шел впереди, показывая дорогу.
          
          У дверей их встретил высокий араб, хмуро оглядевший их с ног до головы, но после того как Али снова назвал заветное слово, тот вежливо посторонился и пропустил гостей внутрь. Их взорам предстал большой зал, выложенный разноцветными изразцами от пола до потолка, по углам стояли многочисленные диваны, все в подушках и драпировках. Перед каждым стояло по низкому столику с кальяном и всевозможными сладостями.
          Люциус с Али расположились на одном из таких диванов, в самом углу, откуда можно было обозревать весь зал. Посетителей было не много, в основном это были местные маги, но было и несколько иностранцев. Только мужчины.
          Как только они сели, услужливый арапчонок, совсем еще мальчик, принес им на подносе угощение – пахлаву, плавающую в меду, узорчатые стаканы, наполненные ягодами белого винограда, маленькие стеклянные чашки с листьями мяты, чайник кипятка и дольки апельсинов, посыпанные корицей.
          
          Окруженный томной восточной музыкой, наслаждаясь угощением и кальяном, Люциус почувствовал, как по телу растекается блаженное спокойствие. Спустя час он полностью расслабился и, откинувшись на диване, рассеянно наблюдал за тем, как юная исполнительница танца живота чувственно покачивает бедрами, танцуя посреди зала.
          Желая показать своему гостю все утонченные радости Стамбула, Али пригласил Люциуса посетить хамам, живописуя все, ожидавшие там радости. Отказываться Люциус не стал, тем более что был наслышан о упоительном отдыхе в мраморных парных востока...