Он молча шел вперед, не слыша за собой шагов, завернул в конце улицы налево и вошел в маленький сад, прошел еще несколько метров и опустился на скамейку. Только сейчас он поднял глаза на собеседника. Как он и предполагал им оказался призрак старика, мерно раскачивающийся от предрассветного ветерка. Старик смотрел на Люциуса своими полупрозрачными глазками, и лицо его выражало великую скорбь.
- Ты хочешь украсть то, что принадлежит мне и, значит, моим потомкам, с незапамятных времен!
Люциус так же молча, с презрительной полуулыбкой, смотрел на старика, откинувшись на скамейке и закинув ногу на ногу. Старик помедлил и снова заговорил:
- Я понял, что бессмысленно требовать, что бы ты отступился. Возможно, тобой движет тщеславие. А что есть тщеславие, Малфой? Ни что иное, как самоуверенное упование на щедрость судьбы? Уверенность, что она приготовила для тебя отдельный шанс, который, без сомненья, приведет тебя туда, куда ты ожидаешь? Сколько раз на твоих глазах должно произойти падение, что бы ты допустил возможность, что и с тобой случится то же? Неисчислимо. Глаза твои закрыты, и не допустят тлетворного влияния сомнений. Знаешь, отчего ты слеп и слаб? Ты защищен своей гордыней, так как сердце твое не выдержит печали, узнай оно, что впереди неминуемый крах.
Приняв как развлечение заданный призраком тон разговора, Люциус медленно протянул:
- А может посмотреть иначе? Вдруг то, что ты зовешь тщеславием, единственный добиться заданного? И то, в чем ты подразумеваешь слабость, есть великая сила? Смелость взять на себя ответственность и подняться на вершину цели. Достичь, не отвлекаясь на рассуждения о возможном, а уж потом, сверху оценить весь пройденный путь, - полуприкрыв веки он смотрел на старика.
- Ты говоришь так в оправданье. Пытаешься сформулировать идею и подписать ее под следствие. Но, жалость в том, что все случилось безыдейно, всего лишь потому, что так тебе угодно, а вовсе не оттого, что ты действительно так считаешь. Нет принципов – нет основы. Пойми, без основы ты слаб, - нравоучительно и печально шелестел призрак.
Люциус скрестил руки на груди.
- Основа косна. Гибкость – вот залог процветания. Что делать с принципами, когда они мешают жить? Ты будешь следовать им и погибнешь? И что? Возьмешь свои твердые убеждения на тот свет? Не лучше ли, почувствовав момент, не тратить силы зря, а выбрать то, что сейчас в фаворе? Хотя, конечно, есть и нерушимые устои. Один из них можно назвать «целесообразность». Имея ввиду, что необходимо для процветания в тот или иной момент времени.
- Ты страшный человек, Малфой! – старик затрясся от возмущения, - И больше всего меня пугает то, ты даже не видишь, как ты ужасен. Тебе кажется, что весь мир сошел с ума, раз не понимает таких очевидных вещей. Тебе неведомы сомненья. А не сомневаются только глупцы, Малфой.
- Хотел бы я тебя убить, да жаль, что это невозможно! – деланно вздохнул Люциус, - Сомненья мне знакомы, но я не мучаюсь, как те глупцы, о которых ты так печалишься. Глуп не тот, кто не сомневается, а тот, кого сомненья изводят на корню и заставляют остановиться. Тот, кто слаб, заслуживает смерти.
- Я вижу, что нет смысла говорить. И все, что я скажу тебе, утонет в болоте твоей гордыни. Но я знаю, что ты не сможешь победить. Пойми и запомни. Не обольщайся при благоприятном исходе для тебя. Это будет лишь роковая случайность, а не твоя заслуга! – Голос старика сорвался на крик, и он ткнул бестелесным пальцем в Люциуса, - Любое действие не проходит бесследно и ничто не останется без реакции! И, как в моей истории, ты видишь печальное развитие событий, так же жди удара в самую уязвимую точку. Предрекаю, как бы ты ни покинул Стамбул, ты не уедешь таким, каким был!
- Что и говорить, смерть не спасает от глупости, - ухмыльнулся Люциус, - Чего ты ждал? Что я уйду с пустыми руками? Заслуга это будет или нет, но выигрыш получать мне. И это мне очень нравится. И все эти твои бредни про наказанье, не более чем трусливые домыслы.
Призрак старика подлетел поближе и навис над Малфоем.
- Какую цель ты преследуешь? Чего ты хочешь добиться, овладев этим знанием? Ты хочешь власти, как в свое время, хотел ее я или ты хочешь осознать, что владеешь тем, что доступно лишь немногим избранным?
Люциус некоторое время молчал, задумчиво смотря сквозь старика, потом заговорил очень напряженно, оставив свой насмешливый тон.
- Все, что ты назвал, по сути, есть одно и то же, лишь с разных углов зрения. Да. Власть. И способ приблизиться к той недостающей детали, что, собственно, и отделяет меня от главной роли. Раз уж мы говорим с тобой об этом, скажу тебе вот что. Давно уже меня мучает мысль: «Почему не я?» В моем роду нет и частицы маггловской крови с самого зарождения магии. Многие мои предки учились в Слизерине с самого основания Хогвардса. Груз знаний, накопленный моим родом, за долгие века, разрастаясь, становился все более непосильным для каждого последующего поколения. Все это столетиями аккумулировалось, чтобы однажды открыть дорогу к чему-то качественно иному. Я знаю, что должен и могу быть тем, кто сможет открыть эту дверь. Даже Том, этот фанатик, не может сделать этого. Я часто думал, что мне не хватает всего лишь маленькой детали, что бы достроить свою золотую лестницу, и подняться по ней над головами всех, включая Темного Тома. Потому что не он, а я тот самый человек, что достоин зваться Лордом!
При этих словах Люциус встал перед стариком во весь свой рост, раскинув руки в стороны, и лучи восходящего солнца принялись ласкать своими розовыми языками его повернутые вверх ладони. Малфой повысил голос:
- Ты видишь? Это я! И то, что это обращенье адресуется не мне, всего лишь временный расклад, необходимый для того, что бы процесс не тормозился, пока я разворачиваю крылья. Мне греют место, и очень скоро я все расставлю по своим местам!
Повисла пауза. Призрак, ставший практически не видимым в свечении рассвета, выглядел совершенно отчаявшимся. Малфой презрительно смотрел на него.
- Я вижу тебе больше нечего мне сказать. Я ухожу, мне нужно выспаться, прежде чем я примусь за дело. Готовься, - язвительно сказал он, - скоро я освобожу тебя от твоей змеиной сущности.
Старик в ответ лишь прикрыл глаза ладонью и поплыл по воздуху прочь.
Люциус же, изрядно утомленный, осуществил свое намерение, и отправился в дом Али, в надежде немного поспать.
* * * * *
Он проспал всего несколько часов, и был весьма удивлен, когда поднялся без головной боли. Около пяти вечера он отправился туда, где, по его сведениям, должен был жить наследник «головы».
Он шел по восточному берегу Босфора, на котором издревле селились знатные и родовитые стамбульцы, выстраивая для себя роскошные и удивительные по своей эклектичности особняки.
Каждый дом прятался за высоким забором, в глубине парков и садов, разнообразных, разностильных, но сходных по своей запущенности. И почти всякий из этих парков взбирался на гору, выплескиваясь из частных владений, распространялся по склону, переваливал через хребет, сливаясь с подобными себе, пряча в своих зеленых складках ажурные беседки и маленькие потаенные скамейки.
Люциус остановился у одного из таких домов, в котором причудливо переплетались неискоренимый восточный фундаментализм и воздушный европейский модерн. Он достал палочку и проверил, нет ли охранных заклятий, но их не оказалось, и вошел на территорию особняка.
Пройдя по тенистой дорожке к парадному крыльцу, он никого не встретил на своем пути, и беспрепятственно попал в дом. Из круглого холла наверх вела мраморная лестница, по обеим сторонам от которой стояли медные кувшины в человеческий рост. Люциус с палочкой на изготовке медленно подошел к первой ступеньке. Предположить, что в доме магов нет никаких средств против непрошеных гостей было бы слишком наивно, и Люциус, прекрасно это понимая, был настороже.
И оказалось не напрасно, ожидания не обманули его. Как только он поравнялся с кувшинами, они завибрировали, и Малфой предусмотрительно отступил на шаг назад. Из обоих сосудов вытекли струйки дыма и через мгновение над горлышками колыхались внушительного размера джины, сурово разглядывая визитера. Не желая повторять предыдущих ошибок, Люциус не мешкая среагировал молниеносно. Он взмахнул палочкой и, на мгновение опередив джиннов, послал смертельную вспышку в балку, над их головами. Заклятие отразилось от каменной поверхности и, расщепившись, ударило охранников с двойной силой. Этого оказалось достаточно, что бы полностью вывести их из строя на долгое время. Они словно сдулись и теперь, подобно проткнутым воздушным шарам, свисали по стенкам кувшинов.
Малфоя не покидало ощущение, что все как-то слишком просто. Справиться с джинами было достаточно легко, и он прошел, никем более не остановленный, наверх.
Лестница была весьма странной потому что никуда его не допуская, довела до последнего этажа, не прерываясь на площадки, не делимая на пролеты, рассекая пространство здания наискосок и ломая первичное представление об объеме и пропорциях дома.
Изнутри дом был, несомненно, больше, чем снаружи и, по мере продвижения наверх, перед взором Люциуса, подобно гигантскому вееру, разворачивался сводчатый потолок, покрытый фресками и лепниной. На красочных росписях поджарые гончие надрывались в беззвучном лае, затравливая льва, круглобокие русалки, неуклюжие, будто морские котики, устраивали свои тела на прибрежных камнях, мощные кентавры, вальяжно прогуливаясь по солнечным полянам, подрагивали крупами, отгоняя назойливых мух. На центральном плафоне был изображен старик, лицо которого Люциус тут же узнал. Этот ублюдок, сверкая глазами, взирал с потолка, уперев свои ладони в невидимую преграду перед собой, словно силясь разрушить ее и спрыгнуть сверху на Малфоя.
- Знаю, знаю… - процедил, сквозь зубы Люциус, - Придется потерпеть.
И он окинул залу взглядом, надеясь обнаружить какую либо отправную точку для поисков.
Во всем доме не было ни души. Ни жильцов, ни домовых, пустовали, даже, птичьи клетки. Люциус это знал. Накануне Мехмед сообщил ему, что хозяйка, вместе с маленьким сыном и прислугой, уехала на все лето во Францию, а дом остался под присмотром старого садовника, который, точно перед приездом Люциуса, вот незадача, напившись, упал с пирса и утонул.
Помещение было около ста квадратных метров площадью. Три стены, не считая той, что была за спиной у Люциуса, имели по два окна каждая. Стены резко диссонировали с барочным роскошеством потолка. Складывалось впечатление, что чудесные фрески сохранились лишь благодаря тому, что находились на высоте пяти метров от пола. Не было даже обоев. Стены были просто выкрашены охрой, а пол покрыт кафельной плиткой, среди которой, при всем желании, не возможно было отыскать хотя бы две одинаковые.
Во всем убранстве чувствовался какой-то наивный подход, чудовищная и, вместе с тем, естественная стамбульская эклектика.
Люциус сделал несколько шагов по зале, он все еще не представлял с чего начать и, скрестив руки на груди замер в ожидании. Так он стоял, недвижимый, посреди пустого, напоенного солнечным светом, пространства, опустив голову, вдыхая сладкий, застоявшийся, пропитанный теплой пылью воздух, не в силах предпринять что либо конкретное. Он ждал, прекрасно понимая, что дом, наполненный магией, которая определяла и выстраивала само его пространство, не оставит без реакции его вторжение. Изломанное, живущее вопреки всяким законам геометрии, тело здания должно было либо принять его, либо попытаться выкинуть вон. В тишине помещения слышалось только мерное дыхание Люциуса, который закрыл глаза и опустил голову так низко, что белые волосы полностью скрыли его лицо.
Он не увидел, но почувствовал.
Пыль, тонким слоем покрывавшая пол, пришла в движение, поднялась кверху прозрачной ленточкой, обвилась двумя воронками вокруг его щиколоток. Раздался натужный скрежет. Люциус открыл глаза. Дом застонал, словно разминая кости, и стены медленно, с тяжким скрипом двинулись по часовой стрелке вокруг пола. Совершив полный оборот, они остановились, и зала приняла свой первоначальный вид. Наступила тишина, а через мгновение пол дрогнул, стал зыбким, а пыльные воронки, обвивавшие ноги Люциуса, подобно цепким рукам, ухватили его и дернули вниз.
Для Малфоя такое развитие событий неожиданностью не было, и он сумел сгруппироваться и ничего себе не сломать, когда упал на каменный пол подвала.
Глаза очень медленно привыкали к полумраку. Но, постепенно Люциус смог различить перед собой лестницу вниз, по которой незамедлительно стал спускаться. Он вынул палочку и держал ее перед собой в вытянутой руке, освещая заклинанием себе дорогу.
Впереди он начал различать тревожные звуки. Словно кто-то шептался, стонал и шипел. Пахло сыростью и тухлым мясом.
Вскоре перед его глазами открылся грот - бордовые гранитные стены испускали сотни искр, в углу горел факел, посередине, на вымощенном большими каменными плитами полу, стоял постамент, на котором покоилась массивная металлическая змеиная голова – трофей, занимавший все мысли Люциуса, манивший его волшебными возможностями, поселивший в его сердце жажду обладания, страсть охотника.
Вокруг постамента, переливаясь множеством чешуек, обвилась змея, толщиной чуть ли не с самого Малфоя. Ее голова повернулась к Люциусу и черный, раздвоенный язык затрепетал всего в нескольких сантиметрах у его лица.
Малфой шагнул в грот и тут же за ним сомкнулась стена, словно толкнув его на гладиаторскую арену. Не сводя глаз со змеи, одними губами Люциус прошептал: «Вот я и пришел к тебе…»
И в тот же момент змея сделала выпад вперед и ударила Люциуса в грудь, толчок был подобен удару пушечного ядра, и сбил Малфоя с ног.
Падая, Люциус успел послать заклятие, которое, попав в змеиную чешую, отскочило от нее как от щита и раскололо плиты на полу. Перекатившись со спины на живот и опираясь на локоть, Люциус попытался встать, но змея, выжидающе зависшая над ним, молотом обрушилась на него сверху, и он почувствовал хруст собственных ребер.
Боль была адской, но Малфой не привык уступать. Ногой оттолкнув змею, он успел встать, прежде чем та отреагировала на его движение. Он понимал, что чешуя спасет нечисть от любого проклятия, следовательно, нужно было попасть в незащищенное место.
На целую минуту змея и человек замерли друг напротив друга, словно переводя дыхание.
Люциус вскинул палочку, целясь в раскрытую пасть змеи, но та снова опередила его. На этот раз удар пришелся Люциусу в лицо. Из рассеченной скулы засочилась кровь, Люциус приложил пальцы к ране и посмотрел на них: вид собственной крови уже не раз прояснял ему голову.
Змея, метнувшись, повалила его на спину, и начала обвивать его тело, виток за витком, сжимая в удушающих объятьях. Из горла Люциуса вырвался стон, и многометровое чудовище замерло, будто прислушиваясь к предсмертному хрипу своей жертвы. Этого мгновения Люциусу было достаточно, что бы высвободить руку с палочкой и, нацелив ее в глаз змеи, выкрикнуть заклинание.
Вспышка осветила грот, тело рептилии дернулось и ослабило давление, а затем и вовсе распласталось на полу, по нему волнами стали прокатываться судороги, и могучий хвост метнулся из стороны в сторону. Он ударил Люциуса в сломанные ребра, в который раз отшвырнув его в угол. Падая, в инстинктивной попытке защитить поврежденную грудную клетку, Люциус выставил перед собой руки. Раздался тонкий хруст. Затем еще одна вспышка и все погрузилось во мрак…
* * * * *
... Откуда-то из пульсирующих, алых сердечных камер, вместе с новым толчком, в голову Люциуса выплеснулась такая мощная порция бешенства, что вздулись вены на висках. Его грудь буквально распарывал изнутри захлебывающийся ритм. Тонкие пальцы конвульсивно дернулись в попытке сжаться в кулаки, голова была запрокинута так сильно, что если бы Люциус мог что-то различать, то увидел бы стену позади себя, несколько прядей его разметавшихся волос прилипли к губам.
Будто тонкое стеклянное спокойствие, до этого момента тщательно оберегаемое, разбилось внутри него, больно раня осколками изнутри.
Он мучительно собирал себя по кускам, используя свой гнев, как цементирующий состав, способный удержать раскалывающееся на прозрачные, сверкающие части сознание.
Наконец ему удалось собраться и, упершись локтями в пол, шатаясь, приподняться.
Малфой ощупал пальцами пол под собой и наткнулся на свою палочку. Она была сломана. Все, что он мог от нее добиться, это слабый огонь, которым зажегся факел. Люциус огляделся, змея не подавала признаков жизни, он перенес свой затуманенный взгляд на постамент. Тот пустовал. «Голова змеи» лежала в метре от него на полу.
Люциус сделал два шага к ней, и со стоном опустился рядом на колени. Его ребра были сломаны в нескольких местах, и каждый шаг, казалось, был последним. Речь о том, что бы поднять трофей вообще не шла. Палочка была теперь бесполезна.
Самое ужасное было то, что он не находил в себе сил даже выйти наружу.
Люциус Малфой никогда ничего не боялся. Он всегда, в любых, самых неприглядных обстоятельствах, оставался абсолютно уверенным в себе человеком. Кое-что он ценил. Многому не придавал ровным счетом никакого значения. Смыслы, принципы и устремления, уступая место друг другу, менялись в его жизни в зависимости от того, как менялась ситуация вокруг. В этом был источник силы Люциуса, но и он не в состоянии был настолько изменяться, что бы обесценить все, что было до этого.
Сильный, волевой, жесткий мужчина был сейчас оставлен наверху, а его место в гроте, рядом с вожделенной добычей занимал взбешенный, растерявшийся и мятущийся человек.
Внезапно в памяти всплыли слова призрака: «Любое действие не проходит бесследно и ничто не останется без реакции! И, как в моей истории, ты видишь печальное развитие событий, так же жди удара в самую уязвимую точку ».
И он понял, что удар этот был вовсе не в грудную клетку, он проник гораздо глубже, туда, где раньше не было сомнений и дрожи, туда, где теперь топтался своими холодными лапами страх, устраиваясь на ночлег. «Предрекаю, как бы ты ни покинул Стамбул, ты не уедешь таким, каким был!»
Сейчас Люциус отдавал себе отчет в том, что имел в виду старик, когда говорил это. Однако предупрежден, значит вооружен. Люциус сжал пальцами виски. У него был единственный союзник, тот который ни за что не позволил бы страху занять свое место в сердце Малфоя. Этим союзником была гордыня. Именно она, порою ослепляя, толкала его вперед, не позволяла сдаваться тогда, когда все остальные чувства предательски замолкали под напором опасности. Вот и сейчас она вступила в борьбу, звеня в ушах истеричным требованием не отступать.
Каждое дыхание давалось Люциусу с большим трудом, но, не смотря на это, он сначала на коленях, потом, встав и, цепляясь пальцами за выступы стены, начал медленно обходить недавнее поле боя по периметру. Он продвигался вдоль стены очень медленно, внимательнейшим образом осматривая и ощупывая каждый сантиметр гранитной кладки. Вскоре его пальцы были исцарапаны каменной крошкой, голова кружилась от боли, не возможности сделать глубокий вздох, от мерзкого запаха, наполнявшего весь грот, но он продолжал искать выход...
* * * * *
Погода стремительно портилась. Только что светило нежное сентябрьское солнце, и вот уже небо стало серым и мутным, верхушки деревьев тревожно кланялись друг другу, подчиняясь сырым ветрам, начавшим свой спуск к еще теплой земле. С горизонта на все небо наползала синяя пухлая туча.
Он сидел на плетеном садовом стуле во дворе своего поместья, устремив взгляд в поля, раскинувшиеся перед его замком, и наблюдая за тем как по травам пробегает нетерпеливая дрожь, предваряющая смены циклонов. В конце концов, стало ясно, что на сегодня солнца больше не будет и можно возвращаться в дом. Он последний раз с наслаждением втянул носом пахучий осенний аромат долины и собрался, было, встать: сегодня нужно было сделать еще множество дел.
Но слабый звук заставил его остановиться. Шорох.
Он опустил глаза в траву у своих ног, откуда раздавался звук.
- Ссскоро ссстанет сссовсем сссыро… - услышал он.
И улыбнулся отвечая:
- О, да. Смена сезона...
июнь 2003
©XSha, 2003
©Mythomania, 2003-2005
