«А в море плавают медузы…»
Щербаков
- Знаешь, мне иногда кажется, что на наш век выпало слишком много приключений. Так и хочется иногда сказать – стоп, хватит, дальше играем по моим правилам. Оно, в общем, понятно, что никаких других правил нет, и не будет, и продолжим мы дергаться по тем самым, давнишним. Но время от времени хочется попытаться, и иногда эта попытка становится просто необходимой – попытка к бегству.
Леви сидел, откинувшись на кушетке и курил. По нему никогда не скажешь, какие такие приключения ему довелось пережить. Лицо у него холеное, гладко выбритое, свечи оттеняют благородный нос с горбинкой, жесткие волосы топорщатся вопреки новомодной прическе. Леви у нас счастливчик. Время от времени, когда оказывается в нашей тесной компании, раскуривает сигару и начинает кое-что припоминать. Со спокойным, сосредоточенным лицом, не теряя достоинства и не забывая о высоком положении в обществе. Он всегда был лучшим.
Томас застыл на стуле, не касаясь спинки. С прямой спиной, следит глазами за говорящими, переводит взгляд медленно, а слушает внимательно. Он никогда ничего не говорит. За восемь лет он не пропустил ни одного подобного сборища и ни разу ничего не сказал. Он пьет кофе без сахара. Год за годом, первого октября он пьет кофе без сахара.
Мне кажется, все мы со стороны смотримся совершенно по-дурацки. Сидим в полутьме, обмениваемся многозначительными взглядами, словами, ухватываем намеки. Я поднялся приготовить еще кофе. По кухне семенил заплутавший и ослепший от внезапного яркого света таракан. Вода плюхалась в эмалированном чайнике с желтыми от накипи стенками. Молотый кофе закончился, остался только растворимый Chibo.
Нас называют Орденом Феникса. То есть, мы так себя называем. Мало кто знает о нашем существовании. Если бы сейчас вдруг началась война, мы бы, ни секунды не раздумывая, поднялись на защиту. Мы вообще личности героические. Мы совершили так много геройств, что все еще не можем привыкнуть надевать черный сюртук, повязывать галстук и отправляться в офис – на какую-нибудь Косую аллею или в Сити. Всякий раз идешь по улице, ожидая опасности. Просыпаешься от резких звуков и никак не привыкнешь слышать будильник в полседьмого утра. Герои, мать их разэдак.
Мы отмечаем день гибели Вольдеморта, вполне естественно перетекший для нас в день памяти, а потом в день слез по себе любимым и несчастным.
Я человек штатский, учитель. Серое, жалкое создание, живущее от зарплаты до зарплаты. Последнее время меня больше волнует, как ученики напишут городскую контрольную и не повысят ли цены на газ и уголь. Стыдно даже как-то.
Впрочем, мне кажется, я хороший учитель. Я привык, что некоторые дети носят знакомые фамилии. Им не стоит знать, кто я такой. Одно только: когда весной курс истории магии доходит до Вольдемортовой войны, я рассказываю слишком сухо и неинтересно, но все равно не удается унять дрожь в руках.
Я взял неначатую пачку сигарет и вернулся с кипятком к гостям. На кухне снова наступила темнота, таракан возмущенно пошевелил усами и продолжил путь.
Школа находится в трех милях от дома. Можно проехать несколько остановок на автобусе, но я обычно хожу пешком. После контузии меня иногда мутит в общественном транспорте.
В школе много детей, они мне едва по пояс, так и норовят влететь в колени. В школе вообще очень много людей. Наверное, потому что не так много места. Сегодня второму классу рассказываю историю средневековья. Не понимаю, как можно рассказывать восьми-девяти летним детям о тонкостях политики одиннадцатого века. Остается ограничиться похождениями главных героев. При упоминании о том, что тан Слитерин покинул Хогварц вместе с леди Ровенкло, по классу пробежал смешок.
Серая дождливая погода портит настроение. Я засмотрелся в окно – как по узенькой темной улице поднимаются люди с зонтами, в мокрых тяжелых плащах.
- 20 июня 1055 король Шотландии Макбет объявил войну графу Гриффиндору, обвинил его в колдовстве и 23 ноября того же года после длительной осады взял замок графа штурмом. Замок защищал сам граф Гриффиндор, леди Ровена Ровенкло и тан Слитерин. Судя по всему, они погибли во время осады.
Зачем я это рассказываю? В учебнике все то же самое, а дети все равно ничего не запомнят. Странно. Слитерин страшно разругался с Гриффиндором и уехал из Хогварца, а потом через несколько лет объявился в Шотландии, чтобы умереть вместе. Никогда нам не понять, что там произошло.
…23 октября 1055 года шел дождь. Еще накануне стало понятно, что люди короля готовятся к штурму. Замок охватило взбудораженное, нервное настроение. Со стены было видно, как в лагере противника седлают лошадей и надевают доспехи, как носятся гонцы и вестовые. Цена за замок может оказаться непомерной. Впрочем, он того стоит.
Замок был черным – так получилось, что единственным строительным материалом во всей округе был черный глянцевый камень, из которого сложили стены, вымостили дорогу, ведущую к маленькому графскому городу и все остальное.
По-над городом начиналась пустошь. Долгие холмы, поросшие жесткой травой и кое-где вереском, переходили дальше в заболоченную низину, над которой клубилась влажная масса. Говорили, что за туманом и моросью находятся другие земли, но никто толком о них рассказать не мог, поэтому мир считался населенным только вверх по пустоши и дальше, в холмы, которые однажды, уже далеко от замка, становились горами.
Дождь лег на замок, на землю, прибил туман и утренний морок. В полдень ненадолго выглянуло солнце. Штурм начался немногим раньше…
Вечером в камине объявилась Анна. Спрашивала, как дела, умудрилась всучить кастрюлю с супом и исчезла. Мы поженились сразу после войны и развелись через два года. Разошлись мирно, спокойно, оставшись лучшими друзьями. Мне кажется неправильным расходиться друзьями. Это означает, что с самого начала было что-то неправильно.
- Муди, сделай мне допуск в закрытые фонды архива.
- Зачем тебе?
- Надо, роман пишу. - Говорить правду очень весело. Аластор Муди не поверил. Через камин он кажется совсем старым и потрепанным.
- Я не всесилен. – Я знаю, что сейчас он думает о том, что не смог вчера прийти. Он опасается, что остальные примут его отсутствие за жест.
- Как жизнь-то вообще?
- Осень. Кости ломит.
На следующий день я весь урок рассказывал о принципе Эрберта. Дети слушают, раскрыв рот. Ни черта не понимают.
После уроков отправился на Моррисон, писал заметки на сложенном вчетверо листке, пил кофе. Cтроил из себя писателя.
Потом архив. Хорошенькая девушка вынесла пергаментную книжицу.
Рука самой Хельги Хафлпафф. Вот уж никогда не думал, что доведется держать в руках такие вещи. У Хельги некрасивый, почти детский почерк. Множество листов неразборчивым, но опрятным минускулом. Она единственная из Основателей дожила до старости и умерла своей смертью.
Великолепно, но совершенно не то, что нужно. Хельга знала, что ее дневник будут читать, и писала для потомков, старательно уничтожая любые детали и шероховатости. Надо будет почитать дневники ученикам, им должно понравиться. Интересно, благолепно, аутентично, в конце концов, но я знаю, что было все совершенно не так.
…Когда бой окончился, в замке не осталось никого, даже мышей. Деревянные перекрытия, амбары и пристройки отлично занялись от зажженных стрел. Вокруг еще долго расхаживали довольные грачи и галки и клевали черную от сажи и крови землю…
Еще в Хогварце нам рассказывали, что в шестьдесят каком-то году были обнаружены лабораторные журналы самого Салазара Слитерина. Кажется, Флитвик рассказывал, он первый их описывал. Потом драгоценные документы, почти не исследуя, запихнули в Архив Министерства. Говорят, там множество страшных заклятий, особая слизериновская рецептура и все такое.
Поездка в Лондон получилась странной. На Кингстон-Кросс меня встретил Мундугундус Флетчер, сидели у него до рассвета, так что до Министерства я добрался с мутной, не столько похмельной, сколько сонной головой. В Архивах пришлось дополнительно подтверждать право доступа, подписать бумажку, что я ни в коем случае ничего не буду копировать и не опубликую найденную информацию без предварительного согласования с Министерством. Ровно в то мгновение, когда я собрался отказаться от великих планов и уйти, появился непонятного вида смурной, сердитый старик и объявил, что я «допущен».
Коридоры архива покрыты многовековой пылью. По ней ходили сотни архивариусов и медленно, но верно на полу создавался свой собственный, неповторимый культурный слой из библиотечной трухи, чужих воспоминаний и утраченных раньше времени тайн.
Я неплохо ориентируюсь в пространстве, точнее сказать, профессионально, но в какой-то момент я потерял направление и понял, что ежели архивариусу вздумается меня проучить за нарушение правил, он может просто оставить меня в одиночестве, а спустя некоторое время забрать истлевший прах, если только тот не станет еще одной составляющей культурного слоя. Архив был беспределен. И это было неприятно. Неуютно сознавать, что, шагнув за поворот с левой ноги, ты видишь картину совершенно отличную от той, которую бы увидел, сделай шаг правой.
Архивариус выдал мне крохотную, невесть откуда взявшуюся табуретку, еще раз повторил, что колдовство в Архиве запрещено, поставил передо мной деревянный ящик и ушел. Ящик был весь заклеен знаками опасности, штемпелями Министерства, а на крышке значился гриф «совершенно секретно».
Я вздохнул поглубже и открыл замочек. Внутри, в самом деле, лежали тетради формата in folio, листов по сто. Описание их я нашел в отчете Манчестерской археологической экспедиции, и теперь про себя проговаривал каждую деталь. Итак, четыре тетради, по сто двадцать листов каждая. Собственноручные записи Салазара Слитерина с интерлинеарными и маргинальными дополнениями. Содержание – описание проведенных экспериментов в области защитной и боевой магии, некоторые алхимические опыты. Результаты, непроверенные теории. Десятки страниц. Сохранность удовлетворительная. Почерк – очень плохой.
Буквы неровные, прыгают вниз-вверх. Следующая тетрадь выглядела несколько лучше. Сначала показалось, что причитался, сравнил, оказалось так на самом деле и есть. В начале дневника Хельга говорила, что в каком-то бою Слитерину покалечили правую руку, и он писал левой.
…Люди, приехавшие в монастырь святого Петра в канун Бельтайна, встревожили Ровену не на шутку. Еще до того, как отец Беренгар, духовник, продрал глаза и выполз открывать ворота, она уже знала, что в долину Хога спустились маги, и один из них идет прямо к цели, то есть к монастырю.
На дворе она, в самом деле, увидела двоих. Один – тонкий, черный, прямой, старше нее. Другой – парень лет двадцати пяти, длинный, с острым носом и прямыми соломенными волосами.
- Здравствуйте, путники. Вы не во время и не прошено, но Господь велит впускать в нашу обитель всех, так что сегодня вы можете переночевать здесь. Я Ровена, аббатиса этого монастыря.
Черный низко поклонился
- Спасибо вам, госпожа. Я Годрик, граф Гриффиндор, и это мой ученик, Салазар, тан Слитерин. - Застыл, в ожидании приветственной улыбки.
- Поставьте лошадей, граф, - ответ глухим и внезапно злым голосом, - и не забывайте, что вы на священной земле, и как бы вы ни относились к Господу, следуйте нашим традициям…
Меня всегда интересовало, как люди среднего роста видят мир. Наверно, они больше внимания уделяют лицам. У них вообще больше возможностей разглядывать друг друга, а также то, что находится у них под ногами. А еще они могут вытянуть ноги под учительским столом. И им не надо пригибаться при входе в паб.
В свое время в The Magic Archeological News была забавная статья, в которой говорилось, что Салазар Слитерин был шести футов ростом, судя по какому-то сомнительному археологическому материалу. Для того времени сильно выше среднего. Я почему-то поверил. Приятно сознавать, что окружающее пространство он видел примерно так же, как и я. Я на полфута выше, но и дверные притолоки существенно прибавили в высоту.
После этого маленького дурацкого наблюдения я проникся к Слитерину если не симпатией, то, по крайней мере, чувством причастности. Только тогда меня вдруг осенило, что великие Основатели были самыми обыкновенными людьми. Смертными, как показала практика.
…- Я, Годрик, граф Гриффиндор, лорд Норкастл, лорд Высокой Пустоши…
- Я, Салазар, тан Слитерин, лорд Керри…
- Я, Ровена, герцогиня Ровенкло, леди Камберланд…
- Я, Хельга, невеста Господа Иисуса Христа…
Трое отправили Хельгу – любимицу, тихую, хорошую милую Хельгу прочь. В Хогварц, под защиту чар и монастырских стен. Не знаю, что они ей сказали. Может быть, чтобы она не дала школе исчезнуть, что там множество детей, которые нуждаются в ее защите. Не знаю. Может быть, в свойственной всем троим манере обидели, и она уехала из замка Гриффиндор, ничего не подозревая, в слезах, с обидой на злых и надменных.
…Разговор произошел на стене, они смотрели на запад, и там, далеко-далеко, еле заметно, блистала искорка моря.
Хельга испуганно смотрела на Салазара, ее огромные сине-серые глаза сделались еще больше. Губы ее мелко задрожали, она не заплакала, прикусила губу до крови, соленый вкус ее немного отрезвил. Попыталась улыбнуться, вышло жалко.
Салазар знал, что иначе она не уедет. И из-за любви, и из-за наивного упрямого любопытства, которое всегда тянуло ее к смерти и к ужасу. Салазар знал, что если она не уедет, школа исчезнет. А еще он знал, что она не поймет до конца, что произошло на стене, и не простит ему. В конце концов, он неплохо умел видеть будущее…
Шляпу в Хогварц привез Гриффиндор. С Востока, вероятнее всего, из Константинополя, где провел около года. Гриффиндор ее не носил – он старательно следил за модой и боялся показаться в ней смешным. Шляпа поет и разговаривает стихами, ей приятно стороннее внимание. Шляпа сошла с ума двести лет назад и с тех пор иначе как стихами не говорит. Шляпа принадлежала Гриффиндору и хранит ему верность до сих пор. Думаю, слово «Шляпа» стоит писать с большой буквы.
Вопросы еще остаются, но кое-что удалось выяснить.
Дамблдор в свойственной ему манере понимающе улыбается, но сказать ничего не может. Есть «История Хогварца» в десяти томах. Там все написано. Четыре величайших мага своего времени объединились, чтобы обучать детей.
Хельга не могла быть великим магом – ей в пятьдесят первом не было двадцати. Ровена больше занималась делами монастыря, лишь изредка баловалась предсказаниями.
Дамблдор меняет тему. Я делаю вид, что не понимаю. Ненавижу приезжать в Хогварц, ненавижу вспоминать, но против воли, раз за разом окунаюсь с головой в прошлое. Во всех этих разговорах есть что-то от некрофилии.
…- Он не защитит нас, слишком поздно защищаться. И звезды сказали мне не так давно, что мы все сгорим на кострах... Мы - волшебники.
В огромном пустом камине завывал ветер. Годрик вытянул ноги, откинувшись, насколько позволяли приличия, в кресле, и потягивал вино. Внезапно он понял, что настоятельница говорит правду, и что скоро всем им предстоит взойти на костер. Ему не стало от этого хуже на душе, наоборот, все оказалось на своих местах, и его охватило спокойствие с родни спокойствию белых горных духов, которые, почувствовав приближающуюся бурю, замирают столбами на гребнях гор.
- Поэтому я и предлагаю…
- Не боитесь?
- Есть пределы, за которые нельзя выходить. Я против.
- Ровена, вы?
- Я спрашиваю, не страшно ли вам извращать промысел Божий?
- Нет, я не боюсь. Почем вам знать, в чем промысел вашего бога? Или монашеское облачение способствует ясновидению больше, чем дар предвидения?
- Я согласна. Я буду об этом жалеть всю жизнь. И потом - тоже.
- Годрик, ты искажаешь саму суть волшебства – это искусство для избранных, для тех, кто иначе никак не может. Остальных ты покалечишь. Они никогда не станут истинными волшебниками.
- Твой дед, если не ошибаюсь, был обычным колдуном. Твой отец спустил все состояние на книги по алхимии. Ты – отличный маг. Так что, их потомки тоже смогут стать великими.
- Я в этом не участвую. – Слитерин поднялся из-за стола. Годрик молча проводил его взглядом, и только от двери тихо-тихо окликнул.
- Ты забыл кое-какой долг. – И с усмешкой, - Великий волшебник. Пока ты мне нужен, я тебя не отпущу, извини. Если хочешь проветриться, скатайся в Хогсмит. Кузнец хочет за сына десять серебряных. Соглашайся на пять…
В магловских кварталах идет какое-то строительство, и жижа оттуда, невзирая ни на какие волшебные барьеры, стекает на нашу часть, перед домом противно чавкает, если не прекратятся дожди или строительство, скоро будет по щиколотку. Поэтому Люпин жутко наследил, пока мялся перед дверью – звонить или не звонить и потом, пока извинялся, что так поздно, без приглашения и в таких грязных башмаках.
Не понимаю, как он живет – у него нет ни работы, ни крыши над головой, перелетает, как птица небесная, с ветки на ветку. Не знаю, сколько времени он не ел – первые минут десять он сосредоточенно жует холодную картошку и запивает чаем. Пригласил его пожить у меня – нужна же мне зачем-то гостевая комната. Он помялся, сначала вежливо отказывался, потом согласился.
Он пьет слабо заваренный чай, печально улыбается на предложенный виски, но отказывается. Довольно неприятный человек, я очень быстро пожалел о собственном предложении. Суетлив и излишне благодарен. Черт знает, что мне с ним делать в полнолуние.
- Монастырь св. Петра был выстроен на развалинах римского форта по обету герцога Камберландского. Там поселилась многочисленная братия св. Колумбана, монастырю была пожалована деревенька, а сам герцог исправно давал серебро и кое-какие драгоценности на процветание Божьей обители. Несмотря на это, монастырь скоро заглох: ирландские монахи сгинули в дальних странствиях, деревенька сама собой захирела, а путники, попадавшие ненароком в долину реки Хог, рассказывали о страшных и удивительных вещах, происходивших в окрестностях монастыря.
Почему я сам не догадался отправиться к профессору Флитвику – сложно сказать. Идея пришла Люпину, и я, с трудом дождавшись выходных, отправился к бывшему декану. Он удивительно рассказывает. Говорит, как читает по написанному. Странно, что не пишет ни книг, ни воспоминаний. А может и пишет - прячет глубоко-глубоко в столе, и сам стыдится своего малодушия.
Флитвик курит трубку, я дешевые магловские сигареты. Сидим на каменной скамье на балконе крыла Равенкло. Теплое солнце почему-то пахнет весной. Флитвик рассказывает так, как было на самом деле, а не по первому тому Истории Хогварца.
- Потом вдова очередного герцога удалилась в монастырь с несколькими спутницами. Сложно сказать, были ли они монашенками юридически, мне кажется, нет. Вдову звали Ровена. Про нее ходило множество слухов – что она обращается в кошку, превращает воду в вино, лечит тяжелые болезни. Но вела она себя прилично, блюла память о муже, и народ к ней относился неплохо. Герцогом стал ее старший сын. У нее было двое сыновей, совсем не много для тогдашних семей. Правда, не известно, скольких она похоронила.
- Артура Леви знаешь?
- Да. Он у меня в бригаде был. А что?
- Знаешь, что он повесился?
Вышел на улицу. Постоял молча, достал сигареты. Долго курил, смотрел, как ветер растрепывает дым в обрывки. Ничего не изменилось. На улице было уже лето. Где-то потерялась весна. Выкурил еще одну сигарету. Вспомнил про недописанный роман, решил, что надо бы дописать.
…Слитерин заплатил золотой королевскому судье и серебра без счета мелким служкам. Теперь лекарь Маклейн ехал рядом с ним на дрянной пегой кобыле. Он задремал – и Слитерин смотрел пристально, как в шаг лошади болтается прядка волнистых волос, упавшая на лицо. Слитерин заметил, что иссиня-черные волосы приобрели пыльный пегий оттенок.
В монастыре Маклейн пришелся к месту. Вопросов не задавал, а когда узнал, что надо учить детей волшебству, удивился, но с радостью согласился…
- Профессор, что будет, если я напишу все это?
- Ты разве не пишешь?
- Если опубликую?
- Ничего. Еще одна сказка. Все знают, что в закрытые архивы Министерства не пройти никому, тем более обычному школьному учителю. Мне почему-то кажется, ты не станешь ссылаться на свой прежний род деятельности.
- Не стану.
- Если тебе это поможет, Кристофер, то я скажу, что ты почти во всем прав. Только… не надо про братские отношения Слитерина и Хельги. Через семь месяцев после его смерти она родила от него ребенка.
- Я знаю. Маклейн тоже оставил дневники.
… У Хельги были прозрачные серые глаза и тяжелые рыжеватые волосы. У Слитерина глаза темные, а волосы под летним солнцем выгорели в пепельный. У нее тонкая, почти прозрачная кожа с бледными веснушками и хрупкие руки. У него сухие жесткие губы. Они всего лишь не могут друг без друга жить. Они, может быть, даже не любят друг друга. Они идут бок о бок. Он никогда не берет ее за руку. Он молчит и немного сутулится. Она смотрит куда-то вперед.
- Летом пятьдесят четвертого Слитерин оставил Хогварц, чтобы больше никогда не вернуться. Он отплатил кровный долг тем, что вытащил Гриффиндора почти из пасти здорового, туповатого, голодного змея. Змей считал себя дальним потомком медузы Горгоны, и помнил еще истинного хозяина долины Хога – Тодериха Слитерина, поэтому с удовольствием поговорил с его наследником, а на просьбу не трогать обитателей монастыря согласился, хотя и вытребовал себе право время от времени таскать в свои подвалы простецов, в особенности юных девушек…
Я знаю, что утро десятого июня тан Слитерин встретил в постели лондонской знаменитости – герцогини Глостер. Я не знаю, как он проехал всю страну за тридцать шесть часов. Тогда аппарировать еще не умели. Тогда еще не умели накладывать дорожные заклятия, так что под ним пала не одна лошадь. Не знаю. Знаю только, что ближе к вечеру двенадцатого числа он влетел на взмыленном жеребце в замок Гриффиндор. Как будто только для того, чтобы сказать, что на замок идет король Макбет, и что в ноябре придет английская помощь.
Хельга уехала через два дня. Говорят, у нее никогда не было другого мужчины. Она жила подобно монахине-отшельнице и умерла через пятьдесят лет со светлой улыбкой на лице.
Она разделила собранных со всей Британии детей на три кафедры и каждую назвала именем великой тройки: Гриффиндор, Слитерин, Равенкло. Заклинания и алхимию и врачевание – для мальчиков, ворожбу - для девочек. На посту декана ей наследовал Патрик Маклейн. После ее смерти он стал учить девушек зельеделию и травничеству, и назвал эту кафедру сперва «Хельга». Через какое-то время он счел название новой кафедры неблагозвучным и, припомнив прозвище Хельги, положил ей имя «Хафлпафф».
Фрагменты переписки Салазара Слитерина и Ровены Равенкло. В печать не допущены как заведомо ложные, провокационные и нарушающие правила секретного Архива Министерства.
«… Годрик прав, что почти в каждом ребенке до двенадцати лет можно найти следы волшебных способностей. Думаю, вы не сможете с этим не согласиться. Он хочет придумать метод, с помощью которого он смог бы развивать эти зачаточные способности до довольно высокого уровня. Понятно, что здесь не идет речь о стихийном колдовстве. Мне не кажется возможным, что эти дети смогут когда-нибудь обходиться без заклинаний или вспомогательных предметов, таких как волшебная палочка.
Он предложит вам этот проект в ближайшее время, и мне показалось, что будет лучше предупредить вас заранее, чтобы дать время для размышлений…»
«Спасибо тебе за чудесный подарок и за письмо. Оно не на много опередило самого Годрика. Он рассказывал с воодушевлением необычайным о своих идеях. Иногда он похож на сумасшедшего, меня это немного пугает, но я не могу противостоять его восторгу и способности к убеждению. Я согласилась помочь…» Выписки из дневников Патрика Маклейна из семейного архива Кристофера Маклейна.
«…В общих словах граф Гриффиндор предлагал следующее: детей учат колдовать, изготавливать зелья и прочим изощренным магическим наукам. Коль скоро дети постоянно пребывают вместе, и отношения их ничем иным, кроме тягот занятий и повседневных трудов, не ограничены, то со временем они привыкают и как бы притираются друг к другу. Естественным исходом тому является то, что к определенному возрасту дети заключают между собой браки и, отделившись от монастырской школы, живут отдельно, связанные, как предписано Господом, узами законного брака.
По природе, доселе нам неизвестной, способности магические передаются от родителей к детям, а ежели волшебниками были и отец, и мать, то способности единственного их чада как бы складываются из родительских. Сему весьма способствует совместная жизнь в монастырской школе, где большая часть детей, уже обладая магическим дарованием, произведет на свет потомство с еще большей магической силой…» - …Мы защитим себя и всех волшебников. Рано или поздно христианство выступит против нас, и нам придется что-то ему противопоставить.
- Может, мы и должны исчезнуть?
- Если нас будет много, и мы будем едины, то мы сможем выстоять. Мы много сильнее простецов.
- Не боишься?…
Эпилог Книгу я так и не опубликовал. Дописал ее почти до конца, но когда отнес первые главы в редакцию, обнаружилась масса с этим связанных трудностей, решать которые мне было не досуг, тем более, что в конце девяносто второго деятельность Ордена была активизирована, так что с тех пор все мои труды и помыслы были направлены только на Орден. Потом бóльшая часть рукописи потерялась, а восстанавливать ее не было ни сил, ни желания. Вот так.
