— Ausculta, viator...
"Слушай, путник".
Текст был напечатан на пожелтевшей бумаге четкими крупными буквами. Страницы переворачивались с легким хрустом, от книги пахло пылью и полированным деревом, словно ее только что вынули из шкафа, из-за поблескивающих в свете ламп стеклянных створок со свинцовым переплетом.
Такой мирный, знакомый запах. Совершенно здесь неуместный. Будто ничего и не изменилось, будто все как раньше.
— Hoc die supremus dies...
"Сегодня высший день, день чрезвычайный, день последний".
Мой взгляд скользил по строчкам, я громко произносил написанное вслух, не понимая. Слова пролетали мимо, не задерживаясь в памяти. Я никак не мог сосредоточиться.
На улице был теплый, слякотный, грязный март, но в склепе было холодно и промозгло, пар облачком поднимался от моего рта. Серый, тусклый дневной свет смешивался с сиянием свечей и огоньков люмоса. На страницы книги ложились пляшущие тени.
— Mortalis homo est, mundi viatores sumus...
"Человек смертен, все мы в этом мире путники".
Заглавные буквы в книге — инициалы — были отпечатаны красной краской. Такого же яркого, насыщенного цвета артериальной крови, как львы на шелковом полотнище, которым был покрыт гроб. Идущие алые львы в серебряном поле. Герб Лестрейнджей.
Лестрейнджей здесь было много. Казалось, они слушали меня внимательно. Я привык к этому месту с детства, и оно никогда меня не пугало. Сводчатый потолок с расходящимися веером опорами, разноцветные снопы света сквозь витражные окна — и мраморные надгробия. Те, что ближе к нашему времени, — поскромнее. Средневековые — пышные, со скульптурами. Вот они лежат, такие спокойные, будто спящие — бородатые волшебники старых времен, их строгие жены, — лежат, прикрыв веки, мирно сложив на груди руки. В руках у кого каменная палочка, у кого длинный тяжелый меч. Им больше не о чем беспокоиться, все земные тревоги остались позади, они уже вне времени, в вечности.
— Ausculta, nauta...
"Слушай меня, мореплаватель".
Я уже слышал это раньше, я уже видел похороны, но в голове у меня никак не укладывалось, что все происходящее имеет отношение к моему отцу. Что это ему я сейчас читаю "Слушай, мореплаватель", к нему обращены слова погребального обряда магов, написанного Аврелием Бриттом еще в шестом веке. Что это все о нем.
Этого не может быть.
Эта мысль так меня поразила, что я вдруг перестал слышать собственный голос. Ах, ну да, я же молчу. Сразу стало слышно, как вокруг тихо, только свечи потрескивают. Этого не может быть, это все неправда.
Мистер Томлинсон, папин поверенный в делах, осторожно коснулся моего плеча и протянул руку, чтобы взять книгу, но я коротко качнул головой. Он думал, что я плачу. Ничего подобного. Я вообще ничего не чувствовал. Мне просто было странно. Больше ничего.
— Via, quae tendit sub moenia aeterna Avalonis...
"Путь, ведущий к вечным стенам Авалона".
Авалон, остров вечной весны, западный рай волшебников. Придет день, и все мы встретимся там.
Я перевернул очередную страницу — Мерлин, да кончится когда-нибудь это бесконечное чтение? — и вспомнил, как Томлинсон накануне спрашивал меня, будем ли мы проводить похороны по полному обряду. В большинстве волшебных семей давно уже всего этого не читают, да и вообще мало кто в наши дни изучает латынь. Но я сказал — будем. Он как-то аккуратно пытался мне объяснить, чего это от меня потребует, а мне было смешно. Ну, чего он осторожничает, я же и так все знаю.
Читать придется мне.
Это должен делать старший мужчина в роду, глава семьи, а если он никак не может присутствовать, то наследник, а если и он не может, то ближайший по старшинству... Но у нас теперь нет ни дальних, ни ближних, и нет никаких наследников. Все сошлось на мне. У отца остались только замужние сестры, их дети носят другие фамилии, а Лестрейнджей в Англии больше нет — во всяком случае, в магической Англии, среди маглов-то их пруд пруди. Так что я теперь глава рода, и тридцать поколений предков выжидательно и требовательно смотрели на меня. И львы на гербовом полотнище смотрели круглыми спокойными глазами.
Я не хотел.
Я не мог.
Но они смотрели и ждали, и я читал и читал.
Я очень смутно помнил предыдущий день, потому что думал совсем о другом, все надеялся, что как-нибудь выяснится, что произошла ошибка, недоразумение. Я и сейчас на это надеялся — глупо, это же глупо, но вдруг? А накануне мне остригли волосы — они и так были не особенно длинными, но для траура их стригут совсем коротко и нарочито неровно, будто в спешке, потому что в трауре не полагается думать о внешности. Окончательно я понял, что произошло, только когда увидел приготовленную траурную мантию — черную, без единого украшения, с глухим воротником под горло и узкими рукавами. Зеркала в доме были занавешены черным. Я украдкой поднял с одного покрывало и посмотрел на себя — темный силуэт в сумерках, будто под толщей зеленой, прохладной морской воды.
Люди по-разному определяют для себя тот день, когда они стали взрослыми. С первого секса, первого боя, рождения первого ребенка.
Я стал взрослым в то мгновение, когда увидел себя в зеркале в траурной мантии.
Ты идешь и идешь, а потом оглядываешься назад и понимаешь, что перешел порог, и пути назад уже нет.
Никогда.
Остающихся всегда преследует чувство вины. За то, что не успел, недолюбил, недосказал, недослушал...
Тебе всегда мерещится, что времени впереди много, а мелкие обиды кажутся такими важными. Потом вдруг хлоп — и все. Ты уже не сможешь попросить прощения. Хоть бейся головой об стену.
Никогда.
В молодости все ссорятся с родителями, но счастливы те, кто успел примириться.
Никогда наступает раньше, чем нам кажется.
Ага, вот и последняя страница.
Серебряное кольцо с гербом на моей руке сверкнуло в свете факелов, когда я листал книгу. Это папино кольцо, его пришлось уменьшать, чтобы не соскальзывало с пальца. Украшения в траур не носят, но это особый случай, это кольцо надеть больше некому.
Я не хотел.
Но у меня не было выбора.
Я чуть повернул голову к Томлинсону. Он и сам уже увидел, что служба почти закончена, и подал знак остальным. Теперь у меня за спиной пели, и приходилось читать громче.
Кто-то заплакал, очень тихо. Наверное, мама.
Все пели по-английски то же, что я читал на латыни.
Неужели это все правда?
Дикость какая.
Сейчас я закрою глаза, и наваждение пропадет.
— Post transitum maris procellosi, videbis diei lumen...
"Перейдя бурное море, увидишь свет дня", — пели у меня за спиной.
Томлинсон взял у меня книгу и протянул мне папину палочку. Я поднял ее высоко над головой и с силой согнул. Палочка оказалась неожиданно прочной, она сопротивлялась изо всех сил, будто хотела остаться наверху, с нами, но наконец с громким треском сломалась пополам. Я бросил ее вниз, и обломки с легким стуком упали на шелковое полотнище, закрывающее гроб.
— Sit tibi terra levis, sit tibi via facilis, vade in pacem.
"Да будет тебе земля пухом, да будет твоя дорога легкой, ступай с миром".
Путник выслушал наставления, мореплаватель отчалил от пристани.
Стоявшие рядом взрослые волшебники единым движением подняли палочки. Каменная плита сдвинулась и встала на место, закрывая проем в полу. Я успел заметить, как львы на полотнище, зевая, сворачивались клубочком и закрывали глаза, готовясь к долгому-долгому сну.
Я наклонился и коснулся плиты рукой.
— Легкой дороги.
Так всегда говорят, когда уходят волшебники.
Придет день, когда мы все встретимся. Но пока что я остался здесь совсем один.
*** Отец умер от инфаркта. Мне сказали, что это было легко и быстро. Прибывший целитель смог только констатировать смерть. Есть случаи, в которых и магия бессильна.
Дела у него давно шли плохо, так что неудивительно, что сердце не выдержало. С началом войны его бизнес, основанный на экспортно-импортных операциях с континентом, затормозился. А были еще и займы, взятые для пополнения оборотного капитала, которые непонятно было чем возвращать. Все его попытки поправить дела ни к чему не привели, и теперь нашей семье предстояло иметь дело с толпой кредиторов и двенадцатью тысячами галлеонов долга.
Все это мне и маме рассказал Томлинсон, когда мы на следующий вечер после похорон сидели в отцовском кабинете.
Здесь все было так привычно и знакомо, что казалось совершенно невероятным, что отца уже нет. Будто он только на минуту вышел. Стол был завален грудами бумаг и расходных книг, секретер открыт, и оттуда то и дело норовили вывалиться стопки писем и перья, которые мама машинально собирала и складывала обратно.
Впрочем, тогда я еще не понимал случившееся полностью. Томлинсон вел себя деловито и спокойно. Пока не все так страшно, говорил он, есть остатки средств на счетах, есть сколько-то товара, который можно продать. Я привык верить взрослым и со вздохом облегчения принял мысль, что мы выкрутимся.
Мама очень старалась держаться. Я пытался утешить ее, как мог, но мне было очень тяжело, так что в глубине души я обрадовался, когда через несколько дней приехала тетя Мирабел. Она тоже была вдова, и с ней мама могла выплакаться. Миссис Принс притихла и старалась не попадаться на глаза. А я вернулся в Хогвартс.
Люди, которые не теряли близких, обычно стесняются тех, у кого кто-то только что умер. Не знают, как и о чем с ними говорить, боятся ненароком задеть, случайно коснуться больного места. И потому выбирают обычно путь наименьшего сопротивления — начинают избегать. Вот и я оказался в такой пустоте. Словно был спрятан в кокон, отделен слоем паутины от остальных людей. Как будто они могли слышать, что я говорю, но не понимали. Видели — и не видели одновременно. А отойдя на шаг, выбрасывали из памяти.
Из нашей компании Эйвери боялся меня именно так и старался не оставаться со мной наедине. Блэк, сказав несколько сочувственных фраз, больше не возвращался к этой теме. Розье держался мужественно — он не мог меня бросить, но при этом ему явно было тяжело, и он опасался сболтнуть лишнего. Особенно старался, не приведи Мерлин, не упоминать при мне своих родителей.
Зато в те весенние месяцы я стал дружить с четверокурсницей Милли Кларк — она была сирота и хорошо понимала, что это значит. Еще мы много общались с Маркусом — он, пускай и неуклюже, но искренне старался мне помочь. А однажды ко мне смущенно подошел Эрвин Либгут с Рэйвенкло. Родители Эрвина были евреи, и он не знал, что случилось с ними после того, как его тайком вывезли из Польши. Должно быть, сгинули в гриндельвальдских спецпоселениях...
До этого мы с Эрвином были знакомы лишь шапочно, а тут вдруг ушли вдвоем с трансфигурации и несколько часов проговорили за теплицами. Теперь, когда я был полусиротой, он перестал меня стесняться. Я стал одним из тех, с кем можно было говорить о таких вещах. Теперь меня не удивляло, как можно говорить об этом легко и отстраненно, без сентиментальности и слез.
Самое удивительное — тому, что о таких вещах можно говорить, меня научил Риддл. Те, кто потерял близких, знали, как прорвать "кокон", — Том, казалось, просто его не замечал. В первый же вечер, когда я попытался уйти спать пораньше, он чуть ли не силой отодвинул полог на моей кровати, уселся рядом и сказал:
— Рассказывай.
— Что?
— Об отце. Каким он был. Что хочешь.
Поначалу я не хотел, но потом меня прорвало. Я говорил, говорил и не мог остановиться.
Наверное, у меня был не слишком хороший отец. В чем-то слишком жесткий, в чем-то равнодушный. Мы никогда не были особенно близки. Но я любил его, у меня была счастливая семья, и сейчас я чувствовал себя так, будто кто-то отрезал половину моего "я", оторвал по живому.
Поначалу вспоминать отца было мучительно, но потом я вдруг заметил, что от этого становится легче. Истории и сказки, которые он мне рассказывал, его любимые словечки и привычки. То, как мы с ним ходили на охоту или просто бродили по лесу. Запах его сигарет, его мелкий неразборчивый почерк — вскоре после этого я обнаружил, что мой почерк изменился и стал похож на отцовский... Я нес все, что приходило в голову, пересказывал Тому случаи из своего детства, разные забавные истории. Колин поначалу смотрел на нас перепуганными глазами — ему казалось, что Том поступает жестоко, заставляя меня вспоминать. А мне, как ни странно, так было проще, словно я отделял себя от своего горя, превращал его просто в рассказ.
Наверное, таким способом пользуются писатели — отделяют от себя свою жизнь, переводя ее в текст.
Я не знаю, откуда Том научился этому. Может быть, из книг — он всегда любил читать что-нибудь о людях, их психологии и отношениях. А может быть, интуитивно сам догадался. Но тогда он мне очень помог — тем, что заставил говорить и слушал, молча и внимательно, не сводя с меня глаз, пока, наконец, рассказывая что-то смешное, я против воли не начал улыбаться. Только тогда он тоже улыбнулся и со вздохом облегчения сел поудобнее, а я вдруг понял, что у него, должно быть, страшно затекли ноги – он почти час просидел рядом со мной, не шевелясь и почти не дыша, чтобы не сбить меня с нужного настроения.
Каким-то образом этот разговор освободил меня, будто перестало действовать проклятие. Но еще очень долго я мог общаться только со "своими". Теми, кто не ждал от меня ежеминутных проявлений горя и не считал меня бесчувственным из-за того, что, едва похоронив отца, я был способен смеяться и жадно поглощать жареную картошку. Теми, кто понимал.
*** Я не помню, как умудрился закончить тот семестр. Меня охватила странная апатия. На уроки я еще как-то ходил, но домашними заданиями откровенно пренебрегал. Впрочем, меня жалели, вытягивали и даже на экзаменах ставили "выше ожидаемого" там, где ответ годился разве что на "удовлетворительно".
А я даже не испытывал благодарности. Мне было все равно.
На платформе вокзала Кингс-Кросс Розье заставил меня пообещать, что я ему сразу же напишу. Том сказал, что напишет сам на магловскую почту в Хейбридже, до востребования. Потом меня забрала мама — она была в черной мантии и траурной шляпке с длинной вуалью, — и мы отправились домой через общественный камин в дальнем конце платформы.
Дом поверг меня в оцепенение.
Он был почти пуст.
До этого я никогда не осознавал, какие у нас огромные комнаты. Сейчас в них почти не осталось мебели, и они стояли чистые, пустые и гулкие. Чтобы расплатиться с долгами, мама продала все, что можно, от рояля до всех своих украшений. От библиотеки остались только шкафы да груда старых журнальных подшивок и потрепанных книг, из тех, что никому не интересны.
Я мельком вспомнил, как когда-то подарил Тому "Историю Хогвартса" XVI века... Было и забавно, и грустно думать, что из всех наших книг уцелело — по крайней мере, досталось кому-то близкому, — только то, что было отдано. Все, что мы хотели сохранить для себя, перешло чужим людям.
Эльфов тоже не было — их продали вместе с остальным имуществом. Зато собаки встретили меня радостным лаем.
В доме мы были с мамой одни — тетя Мирабел уехала, а Принсы, осознав, что здесь уже не извлечешь никакой пользы, еще в мае тихо перебрались к каким-то дальним родственникам в Норфолк.
В первые два дня после приезда я почти все время спал. На третий вечер мы с мамой устроились в папином кабинете — тоже почти пустом, — и принялись разбирать бумаги. Как оказалось, мама завела для записи наших долгов отдельную тетрадь. Большая часть уже была зачеркнута, но некоторые оставались — возле цифр стояли жирные восклицательные знаки, написанные красными чернилами.
Положение, как выяснилось, было аховое. У меня голова шла кругом от того, что мы были должны, что остались должны, с кем расплатились, у кого и на каких условиях перезаняли. Я клял себя на чем свет стоит, что уехал в школу, не разобравшись со всем этим. В результате все осталось на маму, а она никогда в жизни не понимала в деньгах, потому что привыкла, что все решает отец. Она и сама этого не отрицала.
— Я понимаю, что, наверное, наделала глупостей, — мама рассеянно гладила меня по голове, как в детстве. — Знаешь, есть такая поговорка: "Как за каменной стеной"? Я привыкла, что именно так было с твоим отцом. Я могла ни о чем не думать, не беспокоиться, я знала, что он оплатит любой счет. А теперь вот... Я так растерялась... Рэй, ты на меня очень сердишься?
— Ну что вы, мама. Конечно, нет. За что?
Действительно, какое я имел право сердиться? Я должен был сам заниматься финансовыми делами, а не сваливать все на женщину. Сам и виноват.
Как выяснилось, мама умудрилась рассориться с Томлинсоном, потому что он слегка нагрел себе руки на наших счетах, когда расплачивался с кредиторами. Разумеется, это было непорядочно с его стороны. Естественно. Но безупречных людей не бывает. Кроме того, что бы ни говорила мама — дескать, Томлинсон низкий лжец, — но у него и вправду могло быть неформальное соглашение с моим отцом насчет использования части денег со счета как вознаграждения за услуги.
Да и как ни крути, а Томлинсон, по крайней мере, сумел добиться через суд списания части долгов на основании форс-мажора. А вот то, что мама натворила, оставшись без него, не поддавалось уже никакой логике. Положим, долг перед "Гринготтс" удалось реструктуризировать — под залог дома, с отсрочкой на пять лет. Это еще ладно, это куда ни шло...
Самое интересное ждало меня впереди.
— Я не знаю, как ты к этому отнесешься... Да где же оно?.. Сейчас, — мама близоруко щурилась, перекладывая бумаги. — Ах да, вот. Может быть, не надо было, но я и так заняла у всех, у кого можно было занять, в "Гринготтсе" даже и слышать не хотели о дополнительном кредите, а Смизерс уже подавал иск... В общем, я взяла не в банке, а у одного такого человека, который дает в долг, тысячу галлеонов под шесть процентов... Теперь у нас остается только долг перед "Гринготтс" и вот эта тысяча, и все.
Я уже про себя прикидывал, что, кажется, не все так страшно... Потом вчитался в текст договора и почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног.
— Шесть процентов — в месяц?!
— Ну... да, — мама смотрела на меня жалобно и растерянно. — Но я совсем не знала, что делать...
— Чем же мы будем их выплачивать? И опять-таки под залог дома... С переходом права собственности в случае невыплаты процентов в течение шести месяцев и одного дня... Мама, вы уже платили что-нибудь по этой закладной?!
— Пока нечем, но...
Я в ужасе уставился на дату. Восьмое июня. А сегодня третье июля. Почти месяц прошел, и у нас уже долг в 60 галлеонов одними только процентами. А к Рождеству мы лишимся дома. Совсем. Точка.
— Но Филипп — ты его знаешь, мой троюродный брат, сын тети Сильвии — обещал, что поможет деньгами. Он такой молодец, не оставил меня в беде. Если бы он не открыл мне глаза, бессовестный Томлинсон ободрал бы нас, как липку. Собственно говоря, Филипп и свел меня с этим банкиром...
— Мама, помилуйте, какой банкир?! Подпольных банкиров не бывает! Тем более таких, которые дают деньги под ростовщический процент!
Шесть процентов в месяц. Семьдесят два годовых.
Великий Мерлин.
— И что, помог этот ваш Филипп?!
— Пока нет, сынок, но он обязательно... Рэй, только не кричи на меня. Все так плохо, да?
Я страшным усилием воли взял себя в руки. Я не имею никакого права кричать, тем более на маму. Она сделала все, что могла, пока я маялся дурью в Хогвартсе. Некого винить, кроме себя.
— Да нет, ничего страшного. Справимся. Все будет нормально.
Мама, тихо всхлипнув, обняла меня и прижала к себе. Я уткнулся лицом в воротник ее черной мантии, пахнувший нежными, знакомыми с детства духами.
Ночная орхидея.
— Вы только не волнуйтесь. Я разберусь, все наладится.
Хотел бы я в это верить...
*** На следующий день я понесся к Томлинсону. Он теперь работал в магическом Сити, в какой-то юридической конторе, и вовсе не жаждал меня видеть. Я долго извинялся за маму — как я понял, расстались они весьма бурно. Наконец слегка оттаявший Томлинсон согласился меня выслушать, рассмотрел договор и присвистнул:
— Плохо дело.
— Скажите, есть возможность как-то его оспорить?
Он медленно покачал головой.
— Боюсь, что нет. Составлено по всем правилам, скреплено магическим соглашением... В случае невыплаты процентов через полгода вы просто не сможете войти в собственный дом. Я кое-что знаю об этом Баркере. Он тертый калач, так что здесь предусмотрено все, что можно предусмотреть. Кроме того, как я наслышан, на крайний случай у него есть свои способы выбивать долги...
Меня охватило полное отчаяние. Из-за долга в какую-то тысячу галлеонов мы можем потерять дом и землю, которые стоят как минимум в десять раз дороже.
— А можно ли как-то занять еще в "Гринготтс"? По крайней мере, двадцать годовых — не семьдесят...
— Как раз в "Гринготтс" не стоит и соваться. Насколько я понял, дом уже и так в закладе у гоблинов. Узнав о том, что он одновременно был отдан в залог еще раз, они тут же подадут судебный иск, и тогда точно все пропало.
Я не помню, как вышел от Томлинсона. Поцарапанные перила и обшарпанные стены офисного здания плыли у меня перед глазами. Таблички с надписями фальшивым золотом "Такой-то, сякой-то и партнеры" издевательски ухмылялись мне вслед.
По пути домой я купил газету, где печатались объявления о работе, но не нашел там ничего утешительного. Колонка "Требуются" состояла всего из пяти-шести вакансий, зато раздел "Ищу работу" занимал две страницы. Тем не менее я честно обошел все места, где были нужны сотрудники, и везде получил от ворот поворот. Даже чтобы устроиться младшим помощником аптекаря или продавцом метел, требовался по крайней мере аттестат о сдаче СОВ, до которого мне оставался целый год. Я отправил множество писем знакомым и родственникам, но помочь никто не мог. Отец Колина Розье предложил устроить меня по знакомству секретарем в какую-то фирму, но там обещали платить всего три галлеона в неделю, а этого не хватило бы даже на выплату процентов. И ведь нужно было еще на что-то жить...
На большее, впрочем, рассчитывать и не приходилось — в то время оклады везде были маленькие, и даже управляющий такого большого магазина, как "Флориш и Блоттс", получал всего около восьмидесяти галлеонов в месяц. А мне о подобной должности не приходилось и мечтать. Даже если бы я бросил Хогвартс, это ничего бы не дало. У меня оставалась "заначка" — скопленная из карманных денег сотня галлеонов, — но ее следовало беречь, как зеницу ока, и растягивать как можно дольше.
Перезанять денег тоже не удалось — все, кто мог, и так нам уже помогли. Тот самый кузен Филипп, который втравил нас в аферу с ростовщиком, теперь отделывался обещаниями — дескать, сейчас никак невозможно, но вот в следующем месяце... Пару раз он приходил к нам, сокрушенно качал головой, выражал искреннее раскаяние, что из-за его совета все так получилось, и клялся, что непременно найдет выход. Тогда я еще верил, что он действовал из лучших побуждений и просто был слишком неопытен в финансах, как и моя мама. Лишь намного позже я понял, что мамин кузен поступал вполне сознательно и сдал нас на милость Баркера из расчета на долю в прибылях. Уж очень заманчиво было наложить лапу на такое поместье, пользуясь тем, что его владельцами остались вдова и четырнадцатилетний мальчишка.
Впрочем, все это уже не имеет никакого значения. Тем более, что и двадцати лет не прошло, как я расплатился с Филиппом так, как он того заслуживал. Точнее, с его семьей — сам он к тому времени умер, так что, к сожалению, не успел достойно оценить моей благодарности... Однако это в любом случае неважно.
*** А тогда я был в каком-то странном настроении, которое даже отчаянием нельзя было назвать. Это больше напоминало лихорадку. В голове у меня как будто постоянно щелкал арифмометр. Я засыпал и просыпался с мыслями о деньгах, перед глазами все время стояли колонки цифр, и от этих бесконечных черных закорючек на пергаменте меня тошнило. Иногда меня охватывало какое-то нервное веселье — а, пропади все пропадом, осталось ждать каких-то полгода, а там... По крайней мере, все закончится. Не умрем ведь. Прибьемся к каким ни на есть родственникам, как-то да проживем.
Но надолго этого не хватало. Через четверть часа я опять четко представлял себе, как мы потеряем Дом — место, где я вырос, место, без которого не представлял себе своего будущего, место, где сотни лет жили мои предки... С улицы тянуло запахом яблок и леса, знакомые до мелочей доски паркета поскрипывали под ногами. А нам предстояло лишиться этого навсегда, уйти к чужим людям, стать приживальщиками при тех, кто согласится нас облагодетельствовать. Я вспоминал, как у нас жили Принсы — Мерлин, неужели и нам с мамой так придется? Ходить вдоль стены, улыбаться, хочешь не хочешь, униженно благодарить за подачки...
От этого становилось так тоскливо, что хоть волком вой или бейся головой о каменную стену.
Так ведь не поможет...
Слегка отвлекали только хозяйственные заботы — эльфов теперь не было, и все приходилось делать самому. Тут-то и пригодились полученные в Хогвартсе навыки. Очень скоро я стал заправским фермером — научился определять степень зрелости фасоли, понял, что вилки капусты срезают осенью, а клубника в саду вызревает в июне, зато в оранжерее круглый год. Когда я наконец сумел заколдовать вишню так, чтобы ягоды аккуратно ссыпались сами собой в плетеную корзину, а не разлетались во все стороны, как дробь из магловского ружья, это очень прибавило мне уверенности в своих силах. Еще я ходил каждое утро в лес — проверять силки и ставить новые. Однажды даже сумел снять утку на вечернем перелете, так называемой «тяге». Так что смерть от голода нам с мамой не грозила. Но я не мог забыть, что все это временно. Короткая передышка перед окончательным и полным крахом.
Сил хватало только на то, чтобы успокаивать маму, убеждать ее, что я уже почти договорился о работе и уже почти нашел, где занять денег. Еще я написал короткое письмо Колину — "Все нормально. Приеду в Хогвартс — расскажу", — а также сходил в деревню на магловскую почту и вполне успешно получил там письмо до востребования, написанное Томом. Сумел даже купить марки и конверт, не выставив себя полным идиотом (ну, почти), и написал ему такой же лаконичный ответ.
Мне не хотелось ни с кем делиться своими проблемами. Помочь ничем не помогут, а описывать это все — только лишний раз мучиться. Больше всего мне тогда хотелось умереть, чтобы ни о чем не думать.
*** В один из вечеров в конце июля — кажется, это было воскресенье, — я решил приняться за уборку. Оттягивать дольше было невозможно. И так дом уже превратился непонятно во что. Я вооружился найденным в шкафу справочником по домоводству для молодых хозяек, не уступавшим толщиной и размерами "Настольной книге практикующего зельевара", и приступил к делу.
Первую часть справочника я пролистал, не останавливаясь. Главы о том, как обучить неопытного эльфа чистить бронзу и ухаживать за антикварной мебелью, меня не интересовали — за неимением эльфов, бронзы и антиквариата. Занимавший двадцать страниц раздел "Мытье окон" я пропустил как слишком сложный и остановился на мытье полов и удалении пыли. Три раза перечитал все, что там было написано, а потом вступил в неравную схватку с предметами обихода.
Видимо, чувствуя мою неуверенность, они поначалу отказывались слушаться. Ведро так и норовило вылиться на пол в коридоре, щетка только размазывала грязь, а метелочка, вместо того, чтобы сметать пыль со шкафов и подоконников, носилась по воздуху, как взбесившаяся белка. От отчаяния я уже собрался было вымыть все вручную, как когда-то в Хогвартсе, но потом дело пошло на лад. И все было бы просто замечательно, не приди мне в голову безумная мысль заодно снять паутину с лепнины на потолке. В результате через минуту чисто вымытый каменный пол в холле был засыпан побелкой, и все пришлось начинать заново.
Через два часа я устал так, словно таскал ведра с водой на себе. Мне удалось кое-как прибрать в трех комнатах. Я счел излишней роскошью натирать паркет в гостиной, махнул на все рукой, отчистил мантию и отправился выпить чаю. Мама ко мне не присоединилась — днем она опять плакала, потом выпила успокоительное зелье и уже легла спать.
Я сидел на веранде в полном одиночестве, покачивался в плетеном кресле и бездумно смотрел на верхушки деревьев. Уже смеркалось, лес казался сплошной темной массой; где-то перекрикивались ночные птицы. Поначалу у меня на душе было легко, как всегда после физической работы, и даже усталость и боль в мышцах казались приятными. Потом это возбуждение схлынуло. Огонек в лампе дрожал и готов был погаснуть, толстые ночные бабочки с противным гудением бились об абажур, оставляя на нем смазанные серые следы пыльцы с крыльев. Я думал о том, что занимаюсь, в конечном счете, бессмысленным делом — дом все равно скоро станет чужим, так не все ли равно, в каком состоянии он будет? И ведь нужно-то всего-ничего — каких-то жалких шестьдесят галлеонов в месяц. Сейчас эта сумма казалась мне огромным, непосильным грузом, а ведь когда-то отец мог совершенно спокойно в один вечер проиграть столько же и даже больше за покерным столом...
Я поставил чашку.
За покерным столом.
Мысль совершенно безумная, но в то же время...
Меня научили играть в покер очень рано, лет в десять. Я не был особенно хорошим игроком и никогда не играл в настоящих клубах — только со взрослыми на домашних вечеринках, — но, по словам отца, неплохо справлялся. К тому же мне часто везло.
У меня еще припрятаны сто галлеонов. Немного, но для того, чтобы сесть за стол, вполне достаточно...
В памяти замелькали обрывки разговоров и прочитанные когда-то статьи в газетах о том, как люди умудрялись за ночь составить себе целое состояние. Я, конечно, и тогда не был настолько наивен, чтобы считать это правилом. Я отлично понимал, что проигрышей в игре, как и в жизни, бывает куда больше, чем выигрышей. Но при этом меня охватило бесшабашное, отчаянное желание рискнуть.
Такое часто случается с бедными людьми. Вместо того, чтобы с умом расходовать последние деньги на пропитание, они вдруг с того ни с сего спускают их на какую-нибудь чушь. Например, ненужную дорогую метлу, золотое кольцо, которое потом отнесут в ломбард, расшитую серебром мантию для походов в театр, куда ни разу в жизни не выберутся.
Несмотря на распространенное мнение, бедные обычно плохо умеют экономить. Экономят богатые. Именно потому, что они могут позволить себе все, что угодно, они и не тратятся на пустяки. А бедные на самом деле покупают вовсе не те побрякушки, за которые расплачиваются последним вытряхнутым из кошелька сиклем. Они покупают себе немного радости...
Вот и я, в глубине души понимая, что совершаю страшную глупость, тем не менее поспешно затушил лампу и бегом поднялся в свою спальню. Торопливо переоделся в более-менее приличную мантию, пригладил волосы, вытащил из тайника мешочек с деньгами. Посмотрел на себя в зеркало — бледный, взволнованный подросток с лихорадочным блеском в глазах.
Проходя мимо маминой спальни, я прислушался. Внутри было тихо, света под дверью не видно. Наверное, спит. Ну и хорошо. Я, наверное, совсем скоро вернусь — долго ли проиграться, умеючи, — так что она и не заметит, что я уходил...
Я тихо прошел по темной гостиной, постоял еще немного в проеме камина, потом сделал глубокий вдох и бросил себе под ноги горсть летучего пороха.
— Косой переулок!
Так я сделал свой первый шаг на
ту сторону.
ноябрь 2006
©rakugan, 2006
©Mythomania, 2003-2006
