В последних числах августа Фредди однажды попросил меня прийти в клуб к двум пополудни и предупредил, что играть в эту ночь не придется. Я подумал, что речь идет об очередном поручении, и не слишком удивился.
Для подвального помещения что день, что ночь — все едино, и в клубе, как обычно, горели все лампы. Но посетителей не было. Стулья были перевернуты и подняты на столы, а одинокий веник, кое-как заколдованный уборщицей, елозил туда-сюда по полу в центре зала, поднимая клубы пыли.
Фредди, в парадной мантии и почему-то с белой розой в петлице, встретил меня у входа. Он был уже изрядно навеселе и, обняв меня за плечи, сказал:
— Ну, пойдем, а то уже ждут...
— Куда? — поразился я.
— К нам, конечно! Моя дочь сегодня выходит замуж.
Я пришел в ужас и попытался отказаться — мантия на мне была самая затрапезная, и подарить было нечего... Фредди только смеялся и отмахивался. Едва мы поднялись наверх, он велел мне крепко взять его за руку, и мы аппарировали.
Семья Трэверса жила, как выяснилось, в одном из южных пригородов Лондона, близ железнодорожных путей. Грохот и свистки паровозов, не смолкавшие ни днем, ни ночью и не поддававшиеся как следует ни одному заглушающему заклятью, наверняка порядком отравляли жизнь. Правда, я через два часа уже так привык к ним, что перестал слышать. Зато там, где маглы видели только разбомбленные немцами склады, обломки ящиков и горы битого кирпича и щебенки — обычный пейзаж военных лет, — на самом деле находился большой дом, окруженный фруктовым садом.
Перейдя через пути и спустившись по откосу, мы миновали кольцо маглоотталкивающих чар, и меня тут же оглушили звуки музыки, шум множества голосов, смех, звон посуды... Увитые белыми розами арки вели в глубь сада, где за длинными накрытыми столами сидело, как мне показалось, человек двести. Оркестр фей устроился в ветвях старой яблони. Несколько женщин левитировали из кухни огромные блюда с закусками.
Фредди познакомил меня со своей семьей — темноглазой, смешливой Даниэль в белом подвенечном платье, которая звонко рассмеялась, когда я поцеловал ей руку, и ее женихом Джонни; своим старшим сыном — Грегори, который ненадолго приехал в отпуск из Сил самообороны и щеголял в парадной военной мантии с аксельбантом; женой — скуластой и полной ирландкой Морин, которая мне сразу очень понравилась; и младшим сыном, Вилли — он застенчиво прятался за мать и был такой же смугловатый и скуластенький, как она.
Морин сразу принялась сокрушаться, какой я худой, и вручила мне тарелку с целой горой еды. Поначалу я чувствовал себя неловко, потом пристроился на скамейке и успокоился, обнаружив, что никто на меня не пялится и не спрашивает, кто я такой. Многие из гостей были ирландцы; я не понимал половины того, что они говорят, но они пили, пели и смеялись так заразительно, что вскоре я совсем забыл, что здесь чужой. На площадке между яблоневых деревьев плясали взрослые парни и девушки. Прибежала Морин, обняла меня, обдав запахом сладких духов, чмокнула в щеку, спросила, не нужно ли чего, и сунула на тарелке большой кусок облитого глазурью пирога. Я поделился пирогом с подошедшим Вилли, который сначала сказал, что так объелся, что вот-вот лопнет, но потом снизошел до засахаренной вишни — уселся на скамейку, привалившись ко мне спиной, и задумчиво жевал ягодку, глядя в небо. Старый ирландец справа все подливал мне вина и, наставительно воздевая указательный палец, рассказывал какую-то бесконечную историю, в которой участвовали он сам, в те годы еще молодой красавец, некая "придурочная" банши, парочка лепреконов и магл-полицейский.
— Папа, — с упреком сказала подошедшая Морин, — не морочьте голову ребенку.
Но я сказал, что мне очень интересно. Во-первых, после выпитого с непривычки вина мне и вправду все было интересно. Во-вторых, мне просто нравилось здесь. Нравились скрипки и волынка, нравились песни, припев которых подхватывали все хором, хлопая в ладоши, — "Чьи вы будете, мальчики, чьи же вы такие"... Нравилась старая голубятня в глубине сада, где голубей, видно, давно уже не водилось, зато несколько стариков, устроившись на ступеньках с кружками в руках и попыхивая трубками, степенно обсуждали какие-то важные вопросы. Нравились смешливые подружки невесты, нравилась меланхолично крутившаяся карусель, на которой катались малыши, — колокольчики звенели, а деревянные гиппогрифы задумчиво помахивали разрисованными золотом и серебром крыльями.
Так я впервые попал в мир, который разительно отличался от всего, что мне было привычно с детства и который, тем не менее, я нежно полюбил и люблю с тех пор. Мир, где редкий парень умудрялся закончить больше, чем три или четыре курса Хогвартса, а девушки часто не учились вовсе, что не мешало населявшим этот мир людям быть неглупыми и опытными в своем деле колдунами. Мир, где по субботам в пабах вспыхивали традиционные драки, в ходе которых мужчины от палочек быстро переходили к старым, как мир, кулачным боям, а жены и дети дерущихся горячо подбадривали их, наблюдая за схваткой с порога или через окно. Мир, где грабить магазины или даже убивать людей было так же нормально и естественно, как для всех остальных — уходить каждое утро на работу в контору, но где никто не опустился бы до того, чтобы заклятьем вытаскивать кошельки у прохожих. Мир, где самым страшным преступлением считалось сдать своих.
Этот мир давно ушел в прошлое. Уже тогда криминальный мир стал отходить от выработанных веками "законов". Я застал последние проявления этого своеобразного преступного "кодекса чести", когда-то столь же незыблемого, как рыцарские обеты, и так же неожиданно потерявшего в одночасье всякое значение.
Периодически появлялся Фредди и утаскивал меня ближе к оркестру, чтобы с кем-нибудь познакомить. Я едва успевал пожимать руки и запоминать имена — Джерри, Мик, Джорди, Стиви... Но как ни кружилась голова от избытка алкоголя и впечатлений, я тем не менее прекрасно понимал, что именно происходит.
Меня представляли "ребятам".
Демонстрировали "фирме" как будущего сотрудника.
Не скажу, чтобы меня это особенно волновало. Было, скорее, лестно, чем страшно. Я давно перешел грань, за которой такие вещи могли напугать или остановить. И я отлично осознавал, что, просто придя сюда сегодня, уже подписал некий невидимый договор.
Я попытался что-то спросить у Фредди, но он только похлопал меня по плечу и сказал:
— Завтра о делах, Рэй, все завтра. Сегодня у меня большой день, так что никакой работы, понял? Ешь, пей, веселись, познакомься с какой-нибудь девушкой, вон их сколько... Ладненько? Ты мой гость, и я хочу, чтобы тебе было хорошо.
Я и не возражал. Вдобавок мне очень хотелось узнать, для кого предназначено пустовавшее пока почетное место по правую руку от Фредди. Так что я еще немного покрутился рядом, болтая о всяких пустяках с белозубым мускулистым Стиви. Но искомого человека так и не увидел. Сначала я определил было на эту роль явившегося с огромным букетом цветов низенького толстяка с пышными усами, которого чуть ли не все за столом приветствовали радостными возгласами и аплодисментами. Позже я узнал, что это очень популярный в определенных кругах целитель Лео Эрнер — весельчак, гурман и тонкий знаток вин. Лет через пятнадцать я вновь свел с ним знакомство, после чего он стал штатным целителем Ставки, "штопальщиком", как называли его в боевой группе. Но хотя Фредди долго и крепко обнимал его, как старого друга, все же было ясно, что не Эрнер станет в этот день главным, долгожданным гостем.
Немного позднее появился мужчина лет сорока, с неприятным искривленным лицом, которого все называли Бобби. Тогда я еще не знал, что это один из небезызвестных братьев Крэйн, которым предстояло прославиться в криминальных войнах конца сороковых. Фредди приветствовал его не менее сердечно, чем остальных, но Морин держалась слегка напряженно. А из того, что вместе с Бобби прибыла свита из пяти или шести молчаливых крупных мужчин, я заключил, что это скорее глава не то конкурирующей, не то партнерской "фирмы".
Однако заветное место по-прежнему пустовало.
Наконец я отчаялся дождаться таинственного гостя и отошел. К тому времени я уже чувствовал себя так, словно родился здесь — совершенно свободно и расслабленно. Я помогал Морин носить из кухни угощение и чистые тарелки, а потом даже набрался смелости и пригласил одну из подружек Даниэль танцевать. Жара понемногу спадала, время близилось к шести вечера, на высоком и чистом августовском небе появились первые легкие облака — и тут, наконец, появился тот, кого все ждали.
Я сразу понял, что это он и есть. Фредди чуть ли не бегом бросился встречать его у самой калитки. Средних лет худощавый волшебник с аккуратной бородкой, в безупречно сшитой серой мантии и шелковых перчатках. Он улыбался и раскланивался с остальными гостями, которые при его появлении вскакивали и тянулись пожать руку, обнял Морин, потом звонко поцеловал Даниэль в щеку и вручил ей конверт с подарком. Но по всему было видно, что это птица куда более высокого полета, чем все собравшиеся. Он явно был ближе к моему бывшему миру, к которому принадлежали мои родители и их друзья, к тому, где когда-то — давным-давно — жил я сам. Лицо пришедшего показалось мне смутно знакомым, и я на всякий случай решил держаться от него подальше.
Но не тут-то было — через полчаса или час Фредди вытащил меня за руку из толпы на танцплощадке и повел прямиком к незнакомцу в серой мантии. Тот курил, удобно устроившись в кресле.
— Вот, — с чем-то, похожим на сдержанную гордость, сказал Фредди, — тот паренек, о котором я говорил вам, сэр. Его зовут Рэй.
Впервые на моей памяти Фредди назвал кого-то "сэр". Я насторожился еще больше. Весь хмель мгновенно сошел, как и не бывало.
Волшебник скользнул по мне равнодушным взглядом, потом вдруг поднялся.
— Пойдемте-ка побеседуем, юноша.
Я оглянулся на Фредди. Тот кивнул, но сам остался стоять на месте.
Отойдя чуть в сторону и остановившись под молоденьким грушевым деревом, мой собеседник, не торопясь, вынул из портсигара новую сигарету, прикурил от палочки и только после этого посмотрел на меня.
— Ну что же, здравствуйте... мистер Лестрейндж.
Меня охватила паника. Никогда и никому в этом мире я не называл своей фамилии.
— Не волнуйтесь, — холодно сказал незнакомец. — Пока что ваше инкогнито известно, насколько я могу судить, только мистеру Трэверсу, который, разумеется, навел о вас справки. Что же до меня, то я, знаете ли, иногда читаю газеты и могу сложить два и два...
Я молчал, лихорадочно пытаясь сообразить, кто он такой и к чему клонит.
— Однако, — спокойно продолжал тот, выпуская дым колечками, — на вашем месте, молодой человек, я бы не рассчитывал, что такое положение вещей продлится долго. Рано или поздно — скорее рано — кто-нибудь вас узнает. Или же вы попадетесь на какой-нибудь... э-э... не совсем законной деятельности. И тогда на вашем будущем будет поставлен, — он прочертил в воздухе две линии сигаретой, — жирный крест. Это в лучшем случае, я имею в виду.
Я ничего не ответил. Что тут скажешь?
— Мистер Трэверс уверен, что все будет в полном порядке, и у него, как я понял, на вас большие планы. Собственно, он меня и просил позаботиться о том, чтобы в случае возникновения... э-э... осложнений вы не остались без защиты. Но хочу сразу сказать, что, учитывая, кто вы и из какой семьи, и вдобавок то, что вы несовершеннолетний, — большие проблемы будут в любом случае. А я не Мерлин и не всесилен. Надеюсь, вы это понимаете.
Я ничего не понимал и потому опять промолчал.
— Резюмируя вышесказанное, — мой собеседник стряхнул пепел с сигареты, — я бы хотел, чтобы вы еще раз серьезно задумались, стоит ли вам принимать те обязательства, которые, если я верно понял, вы в ближайшем будущем собираетесь принять, а также участвовать в деятельности, в которую вы неизбежно будете вовлечены, если все так пойдет и дальше. У мистера Трэверса свои интересы, у вас — свои. По вашим счетам придется отвечать вам, и никому больше. Я понимаю, что у вас есть некие трудности... кажется, серьезный долг или что-то в таком роде?
— Да, — наконец выдавил я из себя. — У нас заложен дом, и...
— Иногда, — строго сказал незнакомец, — лучше остаться без дома, чем без будущего. Мой вам совет — подумайте об этом.
Я опять ничего не ответил. Несмотря на теплый августовский день, меня колотила дрожь.
Меньше всего я ожидал услышать подобную речь — здесь. Словно вдруг ожил и зазвучал в ушах старательно заглушаемый голос моего собственного разума.
Впервые кто-то так откровенно сказал мне то, что я знал, но о чем не хотел и боялся думать.
— В общем, — закончил незнакомец, — это все, что я считал нужным сообщить. На случай, если понадобятся мои профессиональные услуги, — вот.
Он вытащил из кармана серебряную визитницу, двумя пальцами вынул из нее карточку, бросил в мою протянутую ладонь и ушел.
Прошло минут пять. Мой недавний собеседник уже опять болтал и смеялся с Фредди, а я все стоял, разглядывая прямоугольник плотной кремовой бумаги.
Кроме герба в левом верхнем углу и лондонского адреса, там было всего три слова:
ПОЛ САЙМОНДС
Адвокат
*** В те годы Пол Саймондс был настолько известен, что даже я о нем что-то слышал. Выпускник Слизерина, из очень хорошей семьи, среди предков которой были и сподвижники Вильгельма Завоевателя, и рыцари-крестоносцы, он после окончания Хогвартса неожиданно для многих поступил в школу права, что само по себе считалось в те годы неподобающим для молодого человека из высшего слоя. Вдобавок в своей практике Саймондс стал специализироваться по уголовным делам и со временем приобрел репутацию адвоката, способного "вытащить", казалось, самое безнадежное дело и спасти от Азкабана или поцелуя самого очевидного преступника.
Нельзя сказать, чтобы такая слава снискала ему множество друзей. В "обществе" Саймондса в лучшем случае недолюбливали, в худшем игнорировали и не подавали руки, хотя многие признавали его талант и колоссальную работоспособность. Присущие ему холодновато-саркастичные манеры тоже сыграли свою роль. Но Саймондсу, казалось, было совершенно наплевать на то, что о нем думают "приличные люди".
Зато среди личностей, подобных Фредди, Саймондса боготворили и считали его возможности почти безграничными. За глаза его здесь называли любовно и уважительно — "наш адвокат". Хотя Саймондс не особенно дорожил и этим — из всех возможных человеческих мнений он во всех обстоятельствах ценил прежде всего свое собственное и всегда поступал так, как сам считал нужным и правильным. Скажем, хотя он и привык к самым разным делам, его почти невозможно было уговорить взяться за защиту в случаях торговли наркотиками, изнасилования, проявления бессмысленной жестокости и прочего, что он не одобрял и называл непонятным словом "беспредел".
Встреча с Саймондсом произвела на меня самое гнетущее впечатление. Стало жутковато и очень грустно. Я забился в самый дальний угол сада и долго курил на скамеечке, не обращая внимания на парочку, целовавшуюся рядом в кустах. Потом меня разыскала Морин и принялась расспрашивать, что случилось. Я отговорился тем, что, наверное, слишком много выпил. Она увела меня в дом, тихий, чистый и прохладный, и устроила спать на каком-то диване под пестрым стеганым пледом.
Самое удивительное, что я и вправду очень быстро заснул. Будто выключился, чтобы ни о чем не думать, хотя бы на время.
Утром меня разбудил Фредди и предложил "пойти прогуляться". Я нашел уборную и кое-как умылся, а потом вышел в сад.
В доме было совсем тихо. И неудивительно — судя по тому, как невысоко поднялось над горизонтом маленькое алое солнце, было всего около шести утра, и гости лишь недавно угомонились. На всех пригодных для этого плоских поверхностях кто-нибудь спал. Некоторые отрубились прямо за столом, обнимая недопитую бутыль. Сад был завален салфетками, остатками бумажных фонариков и осколками посуды.
Оглянувшись, я увидел, как по железнодорожной насыпи ходит обходчик, простукивая молоточком колеса вагонов. Он был так близко, что казалось странным, как он нас не замечает.
По другую сторону сада начинался не то луг, не то пустырь, полого спускавшийся вниз, к обсаженному тополями каналу. От воды поднимался туман, и в его дымке степенно плывущие по каналу огромные баржи с углем казались сказочными драконами. Мы медленно двинулись туда. Трава была еще мокрой от росы, а от деревьев тянулись длинные тени.
Почти у самой воды, под прикрытием тополей стояло несколько странного вида фургонов. Довольно обшарпанные, они были раскрашены во все цвета радуги, а бронзовые ручки на дверях сияли.
— Это цыгане, — сказал Фредди.
— Они маглы или волшебники?
— Да черт их разберет. Вроде не колдуют, и палочек у них нет. Но вот этот дом, например, видят. Странный народец. Я позволяю им здесь жить — мне не мешают. Если к ним зайти, то тебе за десять кнатов предскажут будущее, расскажут все про все. Но я бы не советовал. Нечего верить пророчествам, чушь это.
Я не ответил.
— Ты чего-то смурной, — заметил Фредди. — Что, сэр Пол тебе вчера наговорил чего-то? Да ты не обращай внимания — он такое любит, душеспасительные беседы... Не дрейфь, все будет нормально. Я, собственно, чего хотел сказать-то...
Предложение Фредди было простым и даже по тем временам неудивительным. Он поинтересовался, не хочу ли я стать в Хогвартсе распространителем неких расширяющих сознание веществ, а проще говоря, "дури".
— Я тебя сведу с людьми, они научат всему, что надо, — говорил Фредди, стряхивая пепел на траву. — Как сбыт поставить, как не запалиться, то-другое. И доход не чета нынешнему. Двести галлеонов в месяц, это если даже палец о палец не ударить. Ну, что?
Звучало, что и говорить, заманчиво. Двести галлеонов в месяц — это тысяча за полгода. Даже с учетом процентов меньше, чем через год, я буду свободен.
Но что-то меня удерживало. Не то чтобы моральные соображения — скорее, подсознательный ужас, который вызывало у меня все, связанное с наркотиками. Я ведь уже кое-чего насмотрелся в Ночном переулке. Видел, например, "блаженненьких" — тех, кто настолько пристрастился к Felix Felicis, что без дозы был не в состоянии даже аппарировать. Если действие зелья внезапно заканчивалось, такой человек мог застыть посреди улицы и простоять несколько часов, не решаясь сделать следующий шаг. Заглянуть им в глаза было страшно — жуткий, кричащий, умоляющий взгляд…
Были и поклонники зелья забвения, глотавшие его по двадцать-тридцать раз в день, чтобы забыть любую, самую мелкую неудачу, вроде забрызганного грязью подола мантии, — в результате они были не в состоянии вспомнить собственное имя. А еще "мечтатели", умудрявшиеся даже на работе, монотонно сортируя жабью икру в аптеке или собирая по прутику оперение метлы, видеть яркие грезы наяву, для чего достаточно было незаметно проглотить содержимое ампулки, купленной в Ночном из-под полы.
И "птицеловы" — так называли тех, кто принимал ускоритель, достаточно несложное в изготовлении пойло, куда входили несколько распространенных лечебных зелий (единственная сложность была в том, чтобы получить на них рецепт целителя), а также когти дракона и некоторые фракции нефти в качестве катализатора.
Зеленоватая, противно пахнущая бурда и вправду ускоряла личное время, настолько, что принимавшие ее были способны небрежным движением руки поймать взлетающую птицу, а их движения со стороны выглядели слегка смазанными. Помимо всего прочего, зелье давало возможность не спать хоть целую неделю и вызывало легкую эйфорию с видениями, похожую на состояние быстрого сна наяву. Неудивительно, что на ускоритель часто подсаживались профессиональные бойцы или квиддичные игроки. Но привыкание наступало очень быстро, а последствия были ужасающими — "птицеловы" за два-три года становились глубокими стариками. Если доживали, конечно, — обычно мозги превращались в кашу намного раньше.
Их встречалось много в Ночном, больше, чем может представить себе нормальный человек, — этих людей или, точнее, существ, похожих на пустые тела-оболочки после поцелуя дементора… А ведь это было еще до того, как стали популярны магловские "подарочки" — темные шарики опиума, которые курили через трубку с длинным чубуком, или белые дорожки кристаллического порошка.
Разумеется, никто не стал бы поставлять такое в Хогвартс. Самое большее, чем мне пришлось бы торговать, — обычная «травка», да еще сигаретки из листьев шалфея. Но я уже успел насмотреться, как с этих почти безобидных вещей люди потом "пересаживаются" на более серьезные зелья, как опускаются — пускай медленнее, что называется, с расстановкой, но…
Я отказался.
К моему огромному удивлению, Фредди не стал меня переубеждать. Кажется, он был даже доволен.
— Я вообще-то так и думал, что ты откажешься. И правильно. Молодец. Мне самому эта идея Бобби не очень-то по душе, но предложить надо было, ты же понимаешь...
Он отбросил сигарету и похлопал меня по плечу.
— Но ты не волнуйся, занятие мы тебе найдем. Учись спокойно. Мне надо, чтобы ты хотя бы СОВы сдал, а еще лучше полный курс прошел. Ты и так очень пригодишься там, где ты есть, нечего тут с нами по мелочевке крутиться. Расти надо, активнее затевать новые темы, работать, так сказать, над собой, — Фредди хмыкнул. — Так что ты еще очень понадобишься, даже не сомневайся... У тебя как сейчас с долгом?
— До конца сентября хватит заплатить проценты, а дальше не знаю.
— Ну, ничего... Долг я за тебя выплачу, если что. Не бойся. Вот на Рождество приедешь и поговорим уже по сути. Ладненько?
Я кивнул.
— Ну, вот и решили. Давай тогда в дом. Сейчас Морин тебя покормит завтраком, а потом мы с тобой аппарируем. Матушка тебя, небось, уже заждалась.
Аппарировали мы, против ожидания, не в Ночной, а прямо ко мне домой, на границу нашего леса. Адрес я Фредди не говорил, так что смысл послания был понятен — Трэверсу отлично известно, кто я такой, и нечего даже думать сорваться с крючка.
Не то чтобы я всерьез собирался. Будущее, которое обещал мне Фредди, было рискованным и жестоким, я это отлично понимал — но был уже не в силах тащить все на себе. Я так жаждал передышки, так нуждался в ком-то взрослом, кто хоть временно решал бы за меня...
Я слишком устал.
март 2007
©rakugan, 2007
©Mythomania, 2003-2007
