Мифомания в мире Дж.К. Роулинг и Гарри Поттера

          Колин дулся на Альфарда почти до самого Рождества и постоянно донимал меня разговорами о том, какой Блэк мерзавец. Я не разделял этого мнения; к тому же мне самому становилось все тяжелее и тяжелее с Розье. Я смотрел на него с той стороны, и оттуда он казался инфантильным, не способным повзрослеть, не понимающим самых очевидных вещей.
          Конечно, гордиться тем, что твой опыт богаче и сложнее, чем у другого, потому что достался трудным путем, — не меньшая глупость, чем гордиться тем, что тебе все дается легко. Это не более чем психологическая самозащита, причем довольно жалкая: "Да, мне тяжело, и я неудачник, зато знаю жизнь получше, чем некоторые!". Позже, когда я это понял, то уже не позволял себе такого. Но тогда, в четырнадцать лет, просто-таки упивался мыслями об испытаниях, выпавших на мою долю, и о том, как мужественно, без жалоб и просьб о помощи, я их преодолеваю...
          И сам себе врал. Помощь таки была.
          Том не делился со мной идеями относительно заработка, хотя в мыслях явно что-то "прокручивал". В начале ноября он наконец принялся осуществлять свой план, о котором я на тот момент ничего не знал.
          Не помню, какой это был день, — кажется, пятница. Так пасмурно, что лампы в коридорах и классах еще горели, хотя время уже шло к полудню. В коридорах второго этажа царила, как обычно на перемене, толкотня — все торопились побыстрей спуститься вниз на ланч.
          Толпа второкурсников с воплями вывалилась из кабинета истории магии. Несколько мальчишек немедленно принялись драться портфелями — просто так, от переизбытка сил, а еще от счастья, что лекция Биннса все же закончилась. Выйдя из кабинета магловедения, мы оказались в самой гуще драки; чуть впереди профессор Эддоуз аккуратно лавировал между учениками, неся груду схем и таблиц.
          Том чуть задержался, завязывая шнурок. Толпа понемногу редела. Когда мы двинулись к лестнице, в коридоре перед нами маячил только один второкурсник в гриффиндорской мантии. Зато какой! Я разглядывал его с любопытством — это был тот самый Хагрид, который сразу после поступления прославился тем, что наглядно иллюстрировал поговорку: "Высока фигура, да дура".
          В Хагриде уже сейчас было метра два с половиной, хотя на вид это был совсем пацан — круглощекий, нескладный, с вечно разлохмаченными черными волосами. В каждом кабинете для него стояла отдельная парта, и учителя умоляли его не вставать, когда он отвечает, иначе мебель вокруг с грохотом разлеталась. Ботинки Хагрида были такого размера, что в каждом могла бы спокойно уместиться кошка с котятами, а сумку он носил большую, как сундук, и в ней вечно что-то шевелилось.
          Все знали, что Хагрид глуп, как пробка, да еще и со странностями, так что он не смог завести друзей даже на собственном факультете. Однако у него была репутация существа безобидного и отзывчивого. Вдобавок недавно он потерял отца и теперь носил на рукаве черную повязку. Для меня это была все еще болезненная тема, и я втайне сочувствовал Хагриду. Даже надавал по ушам парочке наших младшеклассников, когда те принялись рассказывать в слизеринской гостиной какой-то анекдот по этому поводу.
          Хагрид шел перед нами, чуть косолапя и согнувшись под тяжестью сумки. Мы почти догнали его, когда Риддл вдруг огляделся и, убедившись, что коридор пуст, вынул палочку, направил ее на Хагрида и шепотом произнес:
          — Diffindo!
          Сорвавшись с плеча великана, сумка лопнула по шву и рухнула на пол. По коридору разлетелось ее содержимое: учебники, перья, чернильница, моток ниток, костяные бабки для игры в "стукалку"... А еще во все стороны прыснуло с полдюжины маленьких белых мышек. Смешно всплеснув руками, Хагрид бросился их ловить.
          Я хотел пройти мимо — шутка не показалась мне ни удачной, ни особо смешной, — но Том, к моему огромному удивлению, вдруг кинулся помогать Хагриду. Я открыл было рот, но он только махнул мне рукой — иди-иди, мол.
          Я пожал плечами и двинулся дальше. Обернувшись на повороте коридора, увидел потрясающую сцену: Риддл ползает на коленях рядом с Хагридом — вместе они смотрелись, как щенок со взрослым сенбернаром, — и собирает сбежавших зверьков.
          Учитывая, что Том в принципе не переносил никаких животных, кроме змей, это было очень забавное зрелище...
          На ланч Риддл так и не пришел. Уже раздался звонок на урок, а его все не было. Наконец он влетел в класс трансфигурации за две секунды до Брэдли и упал рядом со мной за парту, торопливо вытаскивая из сумки тетрадь и учебник. От расспросов отмахнулся, а после занятий сразу куда-то исчез и появился лишь за ужином.
          Долохов окликнул его через стол:
          — Ты что, с увальнем задружился? Часа полтора с ним протрепался в коридоре на втором этаже. Как ни иду, вы там стоите...
          — Он много знает о животных, и с ним интересно, — невозмутимо ответил Том.
          — Ф-ф! — Розье скривился. — Еще бы! Помню, когда-то распинался в библиотеке, пока ему Дэйвис не велел заткнуться. Дескать, у них дома были куры, козы и кабанчик. Кабанчика он так любил, так любил, аж плакал, когда его зарезали. Даже колбасу есть не стал.
          — Ну и дурак... Эх, сейчас бы кровяночки! — Долохов с отвращением посмотрел на вареную капусту в своей тарелке.
          — Представляете? — не унимался Розье. — Свинья, курятник... И этот верзила в придачу, копается себе в навозе...
          — Знаешь, — сказал я вдруг с неожиданной злостью, — у нас тоже есть курятник. А были бы деньги на свинью, я бы и свинарник завел. Потому что мне надо как-то жить! И тоже выгребал бы навоз, как миленький, потому что эльфов у нас нет, их продали, черт возьми, с аукциона!
          Не знаю, что бы я еще наговорил — срывался уже на крик, — но Колин мгновенно стушевался.
          — Рэй, ну чего ты, ну я же не хотел сказать, что...
          — Вот и помолчал бы!
          Розье глянул на меня, но почел за лучшее не развивать тему. Тем более что на нас уже косились с рэйвенкловского стола.
          Эйвери что-то тихо пробурчал себе под нос, кажется, насчет того, что Хагрид туп, как флобберчервь.
          — Ты считаешь? — спросил Том, глядя ему в глаза.
          Эйвери сделал вид, что страшно заинтересован своим картофельным пюре.


          ***
          На следующее утро Колин долго извинялся передо мной, пока остальные были в умывалке. Я был не против помириться — как ни крути, причина для ссоры была идиотская.
          — И на кой Тому сдался этот здоровый придурок? — вздохнул Колин, сидя рядом со мной на кровати.
          Я промолчал. Я уже, кажется, понимал, зачем, но не хотел это ни с кем обсуждать.
          А Риддл с тех пор стал проводить с Хагридом много времени, возвращаясь на факультет лишь ближе к вечеру. Помогал ему с чарами и трансфигурацией, проверял домашние задания. Обычно они устраивались где-нибудь в пустом классе — в библиотеку Хагрид не любил заходить с тех пор, как ненароком свалил там книжные шкафы. Когда Хагрид сидел, а Том стоял, они были как раз одного роста.
          Иногда я пытался к ним присоединиться, но Хагрид сразу начинал смущаться и торопился уйти. Мне казалось, он не хочет ни с кем делить Риддла. А Том с Хагридом даже разговаривал иначе, чем с остальными, — певучим голосом, терпеливо и мягко, как с маленьким ребенком. Мне иной раз казалось, что неуклюжий увалень принимает его за птицу — звонкоголосую, хрупкую, редкую, будто явившуюся прямиком из рая. Он готов был ходить за Томом, словно привязанный, везде и всюду. До того он точно так же таскался за школьным егерем.
          Том никогда не приводил его в нашу компанию, да Хагрид и сам не стремился бывать у нас. Он вообще старался не разговаривать с Томом на людях — вечно звал его с собой в Запретный лес или еще куда-нибудь, словно стеснялся появляться с ним рядом, стыдился своих огромных рук и ног, своего уже совсем не детского баска. Чудилось, что, будь его воля, он и Тома бы упрятал в укромный уголок, в клетку, как одного из своих бесчисленных питомцев. Кормил бы зернышками, поил самой лучшей, тщательно очищенной водой, на ночь набрасывал на прутья покрывало — и слушал бы, и любовался бы, ни с кем не деля, никому не показывая свое сокровище.
          Сам Риддл не мог не чувствовать этого, но только посмеивался. А Хагрид дарил ему подарки: то канарейку, то головастиков, то блестящих, будто лакированных жуков, и даже невесть откуда взявшегося детеныша сольпуги, мохнатого и невозможно уродливого. Все это хозяйство жило в нашей спальне. Канарейку выпросил себе Эйвери, а за остальными, рассаженными по клеткам и банкам, приходилось смотреть мне. Это раздражало, но Риддл был уверен, что мы сумеем их продать, и, не теряя надежды, периодически отправлял объявления в "Пророк".
          На сольпугу, кстати, даже нашелся покупатель. Но она к тому времени подралась с одним из больших жуков, и тот откусил ей голову. Без головы сольпуга протянула еще двое суток и чувствовала себя, судя по виду, прекрасно — мы даже стали подозревать, что она отрастит себе новую или что голова для нее не так уж и важна. Но потом членистоногое все же сдохло, наверное, от голода, а мы лишились законных пяти галлеонов.
          Между тем уже наступила зима. Вокруг школы теперь было по пояс снегу, и каждое утро начиналось с шарканья лопаты — егерь расчищал дорожки. В один из выходных мы ходили в Хогсмид. Пожилая ведьма, закутанная шалью так, что только нос торчал, продавала на улице жареную рыбу с картошкой. Скинувшись, кто сколько мог, мы скупили у нее чуть ли не весь товар и, сидя на занесенной снегом каменной скамье перед входом в магазин перьев, наелись так, что не могли потом двинуться с места.
          Розье сбегал в "Три метлы" и принес сливочного пива на всех. Пока бутылки открывали и передавали по кругу, я чесал за ухом бродячего пса, которому скормил остатки своей еды.
          Потом к нам подошли несколько ребят в красно-желтых шарфах, в том числе Аластор Моуди, которого я уже знал. В последнее время Моуди часто проводил время с нашей компанией — он всегда хорошо относился к Тому, а теперь смотрел на него как-то даже по-новому, узнав, что тот помогает Хагриду. Гриффиндорский увалень и вправду делал успехи — научился, наконец, превращать жуков в пуговицы, а содержимое его котла на уроках зельеварения перестало напоминать вар для ремонта дорог.
          Кто-то из гриффиндорцев принес еще сливочного пива, потом еще... В результате, когда через два часа мы вернулись в школу, мне хотелось только одного — как можно скорее добраться до кровати и спать, спать, спать. Я так и сделал.
          Проснулся от того, что кто-то щекочет мне нос, и долго не мог сообразить, где я и что вокруг. В спальне горела одна-единственная свеча, за иллюзорным окном крупными хлопьями шел снег. Розье спал, свернувшись калачиком под одеялом. Из-за полога кровати Эйвери слышался громкий храп. Блэка нигде не было видно... А рядом со мной сидел Риддл и водил по моему лицу чем-то похожим на прядь волос или моток ниток для вышивания.
          — Это что? — спросил я, протирая глаза.
          Он загадочно улыбнулся, аккуратно опустил нежный, молочно-белый комок рядом со мной на подушку и придвинул свечу.
          Когда я рассмотрел то, что он притащил, остатки сна мгновенно слетели.
          — Волос единорога! Ничего себе! И так много! Он же стоит кучу денег...
          — Не кричи, — Том прижал палец к губам. — Да, пять галлеонов за волосок. А здесь штук двадцать как минимум.
          — Где взял?
          — Хагрид сегодня ходил в Запретный лес, оттуда и принес.
          Я приглядывался к волоскам, стараясь не дышать, чтоб ненароком не смахнуть с подушки сокровище. Потом заметил нечто странное:
          — Они же сострижены! Вон какие концы ровные. А я думал, Хагрид их снял с куста какого-нибудь...
          — Нет. Просто взял ножницы и отрезал незаметно. Как я и просил.
          — Его что, единороги к себе подпускают?! Он же парень!
          — Наверное, не воспринимают как человека... ну, или как совсем человека. Впрочем, неважно. Главное, что принес, правда? Они с егерем делают кормушки в лесу, кладут туда сено, куски каменной соли, а единороги каждый день приходят поесть. Так что Хагрид может их стричь сколько угодно, они не против.
          — Мрак...
          Дурацкое словечко, но я не мог выразить свои чувства никак иначе.
          — Угу, — Том аккуратно собрал волоски, свернул их жгутом и сложил в конверт. — Завтра их осторожненько промоем, высушим, расфасуем и пошлем объявление в газету. Даже если продавать большой партией, со скидкой, все равно получится очень и очень. Так что, думаю, к каникулам лишняя сотня точно будет.
          — Спасибо тебе, — сказал я искренне.
          — За что? Кстати, слушай — если продажи пойдут нормально, я возьму из наших денег часть для Антонина, хорошо? У него мать болеет, нужно на лечение.
          — Конечно. Вообще-то это твои деньги, если честно.
          — А мне они зачем? В Хогвартсе я ничего не трачу, а в приюте галлеоны без надобности...
          На кровати у двери заскрипели пружины, и Риддл замолчал. Послышалось сонное бормотание Флинта на немецком, потом опять стало тихо.
          Том отложил конверт и толкнул меня в бок:
          — Подвинься.
          Потом прилег рядом, опираясь локтем на подушку, и заговорил шепотом:
          — Знаешь, чего я не могу понять? Почему, кроме нас, никто не заметил, что Хагрид — это золотое дно. Ведь это же очевидно, правда?
          — Мне, например, было не очевидно.
          Том задумчиво смотрел на меня, накручивая прядь волос на палец.
          — Все оттого, что люди не знают, куда надо смотреть. Ты вот знаешь, просто не всегда... помнишь об этом, что ли. А большинство народу и подавно обращает внимание только на внешнее. На форму. Сколько человек зарабатывает, или как учится, или кто у него родители... А смотреть нужно на внутреннее. На суть.
          Я молчал. Глаза опять слипались. Тома было интересно слушать, но только не сейчас...
          — Понимаешь, Рэй, — говорил тем временем Том, — люди — они как шахматные фигуры. Всего-то и нужно, что ставить каждую именно на ту клетку, которая ей предназначена. И все получится. Но для этого как раз надо видеть суть.
          — А ты тогда кто? — спросил я, зевая. — Игрок, в смысле шахматист?
          — Нет, — сказал он очень серьезно. — Я не игрок. Я — игра.
          Ой, что-то его опять заносит на ночь глядя.
          — Шел бы ты спать, — посоветовал я, укутываясь в одеяло. — Завтра с утра контрольная по зельям, а потом еще возни с этим волосом единорога...
          Том засмеялся, будто стряхивая наваждение.
          — Точно. Ну, давай, спокойной ночи.
          Слез с моей кровати и ушел.


          ***
          Еще через пару дней произошло событие, которому я тогда не придал значения.
          Мы сидели в библиотеке — был уже поздний вечер, я зевал над рефератом по чарам, а Том напротив листал пыльные подшивки "Ежедневного пророка", одновременно насвистывая какую-то мелодию. К тому времени он уже разочаровался в своей надежде найти хоть каких-нибудь Риддлов и теперь ухватился за последнюю зацепку: свое второе имя, данное в честь деда по матери — Марволо. Мадам Локсли научила его поисковым заклятьям, и он деловито шуршал страницами, прикасаясь к ним палочкой и шепча нужные слова. Но все было напрасно — легкое синее свечение так ни разу и не появилось. Мне казалось, что Том делает это уже без особого желания.
          До закрытия оставалось минут десять, за длинными столами почти никого не осталось, мадам Локсли ходила по читальному залу и гасила лампы под зелеными абажурами — как вдруг Том сказал:
          — Рэй, посмотри на меня.
          Я поднял голову. Том бросил на меня короткий взгляд и улыбнулся.
          Я никогда еще не видел у него такой улыбки. Казалось, он на моих глазах раскрывается, как цветок, светится изнутри, сияет радостью и непонятной, нездешней надеждой, одновременно трогательной и уверенной. И все это — только для меня. Я так и не понял, что случилось, но поймал себя на том, что улыбаюсь в ответ, и спать уже совсем не хочется, наоборот — хочется жить, смеяться и сотворить что-нибудь потрясающее, о чем потом будут рассказывать долго-долго.
          В то же время где-то в глубине души я прекрасно понимал, что именно он делает. Компания у Тома тогда была уже довольно большая и разношерстная, и я впервые стал замечать, что он устает от нее. А еще — что ему надоедает придумывать для каждого отдельные «зацепки». Такую роскошь, как индивидуальный подход, Том с тех пор оставил только для самых близких или самых важных для него людей. Для всех прочих предназначался набор стандартных приемов — довольно обширный, надо сказать, — которые Том применял в зависимости от ситуации. Так хороший повар, не глядя, выбирает нужный нож из дюжины разложенных перед ним сверкающих лезвий.
          На мне он сейчас тренировался. И ничего более. От этой мысли стало чуть-чуть обидно, но ненадолго. К тому времени я уже привык, что Том меня не стесняется, — иногда это было неприятно, но чаще я ценил это как особое доверие.
          Оценив результат, он довольно кивнул и опять вернулся к газетам. Коснулся палочкой очередной страницы, на минуту замер — и вдруг его лицо погасло, как-то даже посерело. Углы губ опустились, и на меня смотрел будто внезапно постаревший человек.
          — Ты что? — я напрягся.
          — Да ничего, — небрежно махнул он рукой. — Просто устал улыбаться.
          И тут же захлопнул подшивку так, что вверх взлетело облачко пыли.
          — Пошли, что ли, на факультет.
          Собирая книги, я бросил взгляд на картонную обложку подшивки, где чернилами было выведено: "Сентябрь-декабрь 1925 года".
          На следующий день, забежав на перемене в библиотеку, я вытащил этот том, развернул на столе и принялся листать, пытаясь вспомнить, на каком примерно месте было открыто. Кажется, почти в самом начале...
          Да, вот оно.
          В выпуске за 15 сентября, на шестой странице, в рубрике "Происшествия" притулилась небольшая заметка.

          "Морфин Гонт, 32 года, проживающий по адресу: Неттли-Хауз, Малый Хэнглтон, Сассекс, вчера предстал перед Визенгамотом по обвинению в нападении на магла. Суд установил, что вечером 27 августа текущего года Морфин Гонт, находясь в состоянии алкогольного опьянения, напал на местного жителя и нанес ему телесные повреждения средней тяжести, одновременно оскорбив его в словесной форме. На место действия были направлены обливиатор и представитель Департамента магического правопорядка. Ввиду отказа Гонта явиться на слушание дела в Министерстве он был задержан сотрудниками Департамента, несмотря на сопротивление при аресте.
          Обвиняемый ранее уже привлекался к ответственности по аналогичным нарушениям. Учитывая эти обстоятельства, Визенгамот приговорил Морфина Гонта к трем годам заключения в тюрьме Азкабан. Вместе с Морфином был задержан его отец, Марволо Гонт, 63 года, также оказавший сопротивление сотрудникам Департамента. Он был приговорен к отбытию наказания сроком шесть месяцев.
          "Семейство Гонтов давно привлекало внимание Министерства, — сообщил корреспонденту "Пророка" Роберт Огден, сотрудник Департамента магического правопорядка. — Хотя Гонты, по некоторым данным, являются змееустами и последними из потомков Салазара Слизерина, они уже давно исключили себя из магического сообщества, отказываясь направлять детей на учебу в Хогвартс и платить установленные законодательством налоги и сборы. Практически полная изоляция привела к закономерному итогу — за последние пятьдесят лет представители семьи неоднократно привлекались к ответственности по обвинениям в хулиганских действиях, нападениях на маглов, аморальном поведении. У них немалый "послужной список", и нынешнее нарушение стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Департамента"...".

          Дальше я читать не стал.
          Неужели Том действительно нашел своих? Если так, то радоваться здесь особенно нечему...
          Я не стал спрашивать его о Гонтах.
          Сделал вид, что ничего не знаю.

Игрок

Глава 17