В первые учебные дни на факультете царило радостно-возбужденное настроение. Мы все вернулись, никто не погиб под бомбами, а завтра — какая разница, что будет завтра? Да и война уже стала чем-то привычным и повседневным. Она больше не вызывала такого ужаса и чувства обреченности, как поначалу. Мы были молоды, нам хотелось жить и смеяться, и поэтому все с энтузиазмом встретили идею кого-то из шестикурсников — устроить вечеринку в честь конца каникул.
К вечеру в общей гостиной было яблоку негде упасть. Общими усилиями приготовили пиршество — с десяток бутылок сливочного пива и сэндвичи из чего придется. Несмотря на протесты Вальбурги Блэк, второй старосты, Руквуд милостиво разрешил остаться даже первокурсникам. Тем более что мелкие не очень-то мешали — получив одну бутылку сливочного пива на всех (которой им хватило, чтобы опьянеть), они теперь тихонько подпирали стены и хлопали глазами. Заняться им все равно было нечем — партнерш для танцев не хватало, и всех их девочек расхватали старшекурсники.
В гостиной сдвинули мебель, вытащили откуда-то оставшиеся от предыдущего поколения слизеринцев граммофон и разномастные пластинки и устроили веселье. Поначалу мы еще держались в рамках, выбирая старинные, приличные волшебные танцы — павану, мореску, медленную и плавную чакону, — но потом махнули рукой, и в ход пошло все подряд, от пасадобля до фокстрота.
Дышать было нечем, все болтали без умолку, граммофонную иглу время от времени заедало. Я успел поймать Друэллу и утащить ее танцевать, прежде чем она сообразила, что происходит, и успела припомнить мне мокрицу. За два танца я даже сумел ни разу не сбиться с ритма, и Друэлла нехотя признала, что я не такой безнадежный дурак, каким кажусь. Но потом все равно бросила меня ради Альфарда.
Тем временем все уже были изрядно навеселе, и, когда появились гости с других факультетов — несколько мальчишек с Рэйвенкло, а также гриффиндорец Аластор и его рыжеволосый и веснушчатый однокурсник Игнациус Прюэтт, — их встретили аплодисментами. Прюэтт принес с собой угощение, которое смущенно выложил на общий стол. Маленькая плитка настоящего американского черного шоколада и три апельсина — целое сокровище. Оказалось, что отец Игнациуса служил в Силах самообороны, отличился при отражении нашествия Гриндельвальда, был ранен, а потом на Рождество вместе с медалью от Министерства получил еще праздничный паек.
Шоколад великодушно отдали первому курсу, а апельсины Лу Блэк порезала тончайшими, как бумага, ломтиками, чтобы хватило на всех.
К полуночи танцы были в самом разгаре. Долохов с безумной скоростью кружил свою запыхавшуюся партнершу — светловолосую Миллисент Кларк. По гостиной эта пара двигалась, как маленький смерч, а все остальные с опаской сторонились. Потом Антонин ушел покурить, уступив Милли Тому Риддлу. Постоянный ухажер Милли, очкастый и серьезный Мэтью Бэгнолд, с тоской наблюдал за ними от камина, но стоило Кларк глянуть в его сторону, — тут же цеплял на лицо счастливую улыбку и делал вид, что страшно увлечен своим сливочным пивом.
Маркус, повеселевший и оживленный — его родителей наконец выпустили из фильтрационного лагеря, — утащил Эйвери в уголок возле камина играть в карты. Лу Блэк и Прюэтт совершенно не в такт музыке топтались у стены и каждые десять секунд останавливались, потому что Прюэтт то наступал Лу на ногу, то путался в складках мантии.
А в центре гостиной маленькая толпа наблюдала, как Друэлла, которой к тому времени надоело строить из себя Настоящую Леди, отплясывала с Аластором лихую шотландскую джигу, высоко подобрав полы мантии и с невероятной скоростью отбивая ритм каблуками. Кто-то из старшекурсников одобрительно свистел, Орион и Сигнус пялились на Друэллу, раскрыв рот, Альфард посмеивался и хлопал в ладоши. Я стал дразнить Колина — дескать, все Розье ужасные показушники, из кожи вон лезут, чтобы обратить на себя внимание, — и очень вовремя спрятался за кресло, когда он запустил в меня заклятием.
А вот Вальбурга была, кажется, недовольна, потому что зло поджала губы — от этого подбородок у нее выпятился и стал пугающе острым. Когда музыка кончилась, она тут же заявила, что первокурсникам пора спать, и принялась загонять их в спальни. Мальчишки, включая младших Блэков, со старостой спорить не решились и покорно ушли, но девочки заартачились, а с Друэллой у Вальбурги дошло до крика.
Лицо Вэл покрылось красными пятнами, она пригрозила, что пожалуется Слагхорну. Альфард пытался ее урезонить, Колин требовал, чтобы Вальбурга оставила его сестру в покое, — но тут Друэлла выкинула совершенно неожиданный финт. Нежно улыбаясь Вальбурге и не говоря ни слова, она плавным движением поставила ногу в лаковой туфле на стул, слегка сдвинула юбку и медленным, ласкающим жестом провела пальцами от щиколотки до коленки.
Поколением позже этот жест был бы, наверное, истолкован как сексуально-агрессивный, но тогда, в январе 1941 года, все поняли его совершенно правильно.
Хотя богатством Розье никогда не смогли бы сравняться с Блэками, однако, в отличие от Вальбурги, на Друэлле были шелковые чулки. Настоящие, довоенные, тонкие, как паутинка, стоящие бешеных денег на черном рынке, предмет вожделения и зависти любой девушки, роскошь, которую могли позволить себе только избранные...
Конечно, на самом деле Друэлле подарила их моя мама на Рождество, откопав где-то в старых запасах, — но кого это интересовало? Главное, что эффект был достигнут. Вальбурга задохнулась, будто ее окатили холодной водой, пару секунд постояла, а потом пулей вылетела из гостиной. Альфард только усмехнулся и пожал плечами. Друэлла с томной улыбкой повернулась к нему, повелительно протянула руку, и они отправились танцевать.
— Во дает, да? — растерянно сказал Колин. — Может, отлупить ее, как думаешь?
Я торопливо отказался от участия в воспитании его сестры, заявив, что ничего не понимаю в женщинах, и вообще они странные существа, так что лучше оставить их в покое. Подумав, Колин согласился со мной, махнул рукой на Друэллу и взял себе сэндвич.
Через полчаса пришел возмущенный Слагхорн и сказал, что мы не даем спать всей школе. Граммофон пришлось выключить, и все постепенно разошлись.
Наутро нас ждал серый тоскливый свет за окном, редкий снежок и новый учебный семестр.
*** Зима сорок первого года казалась бесконечной. В феврале морозы сменились оттепелью, потом опять ударили холода, и так оно и шло, как на качелях. Утоптанный грязный снег в школьном дворе то таял, то покрывался ледяной коркой, на которой кто-нибудь обязательно поскальзывался и падал. Однажды это случилось со Слагхорном, который в теплой мантии с меховым воротником торжественно направлялся в Хогсмид пропустить рюмочку. Его тут же бросились поднимать; красный и злой, Слагхорн наконец тяжело встал на ноги и отправился назад в школу — почистить мантию, а заодно побеседовать со смотрителем. После этого разговора к нему вернулось обычное благодушие, зато Прингл стал цвета вареной свеклы и принялся с остервенением посыпать школьный двор песком. Душу он отводил тем, что орал на учеников — дескать, носят в школу грязь.
В середине февраля немцы разбомбили Суонси — маленький городок в Южном Уэльсе, где невидимо для маглов сохранялись развалины замка самой Морганы. "Пророк" писал, что последние лет двести там была небольшая лаборатория Министерства, изучавшая магические артефакты эпохи бронзы. Но была она какая-то очень невезучая. В 1906 году из-за неудачного эксперимента Суонси потрясло мощное землетрясение, а теперь вот, явно по наущению Гриндельвальда, летчики-маглы разбомбили лабораторию подчистую, заодно сровняв с землей весь центр города.
И низлу было ясно, что из-за артефактов эпохи бронзы такой сыр-бор поднимать никто не станет. Но в военное время не принято задавать лишние вопросы...
На смену тоскливому, сырому февралю пришел не менее унылый март. День за днем небо было затянуто плотной серой пеленой. Казалось, что ты тонешь в ней, как в грязной воде, а уши заложило ватой. В довершение всего мне стало сниться, что меня казнят. Эти сны приходили каждую ночь, сюжет оставался всегда неизменным, менялся только способ казни. Меня то вешали, то сбрасывали с моста в реку, то сжигали на костре, то отрубали голову. Сначала я, задыхаясь, просыпался в ужасе, потому что совершенно четко, будто наяву, видел перед собой обтянутую черной тканью плаху и остро наточенный, уже довольно старый топор со щербинками на лезвии. Потом привык и ждал очередного сна с каким-то тоскливым равнодушием — все равно рано или поздно он кончится, а потом можно будет заснуть снова, уже без видений.
Вдобавок из-за военного времени походы в Хогсмид стали очень редкими — раз или два в семестр, — так что мы постоянно торчали в школе. В понедельник, 17 марта, у нас должна была быть контрольная по рунам, и половину воскресенья я честно пытался учиться, но никак не мог сосредоточиться. Снаружи сеялся противный мелкий дождик, и, хотя было всего два или три часа пополудни, в общей гостиной факультета горели все лампы — иллюзорное окно почти не давало света.
Мне почему-то было ужасно тоскливо, все валилось из рук, руны казались верхом бессмыслицы, и я ругал себя, что выбрал такой дурацкий предмет. Наконец махнул рукой, бросил учебник по рунам под стол и открыл трансфигурацию. Ничуть не лучше. Какая, интересно, необходимость превращать черепаху в чайник? Предположим, у человека нет под рукой чайника — так ведь и черепахи попадаются не на каждом шагу... Бред какой-то.
Как назло, даже поболтать было не с кем. Маркус засел в библиотеке с учебниками и англо-немецким словарем, Эйвери с головой ушел в длинное подробное письмо родителям, Розье отправился в спальню и завалился вздремнуть перед ужином — опять потом будет до часу ночи колобродить, зараза!, — Блэк помогал младшим братьям писать реферат по зельям, Риддл, как всегда, где-то шлялся...
Зато всякая мелочь не теряла времени даром. В гостиной стоял гвалт, будто в вороньей стае.
— А знаете, что этот дылда с Гриффиндора выкинул?!
— Который? Как его, Хагрид?
— Ага. Тот самый, что проглотил бутылку костероста.
— Да нет, его просто на какой-то день рождения слишком хорошо потаскали за уши!
— Сигнус, это ж вроде твой однокурсник?
— Ну... да...
— Слушайте, вы! Давайте уже ближе к делу! И что с ним?
— Да не захотел превращать мышь в табакерку. "Жалко, — говорит, — махонькая...". С Брэдли поругался, она его из класса выгнала. А этот придурок теперь мышь с собой везде таскает, из своей тарелки кормит. Назвал Звездочка.
— Ой, не могу! Звездочка!.. Вот идиот! Ребят, а может, он на самом деле тролль?!
От их хохота и болтовни у меня разболелась голова; казалось, каждое слово било по ней, как молотком. Неожиданно для самого себя я вскочил и заорал:
— Да заткнетесь вы, наконец?!
И запустил в гогочущих второкурсников первым попавшимся под руку стаканом с остатками тыквенного сока.
Стакан ударился о стену и со звоном разлетелся. На пару секунд воцарилась тишина, потом опять поднялся ор:
— А что такое? Людям уже и поговорить нельзя?!
Я коротко и емко сообщил людям, куда они могут идти поговорить. Старшекурсники, с комфортом расположившиеся у камина, радостно заржали. Вальбурга вскочила, отшвырнув астрономический справочник:
— А ну, прекратите! Лестрейндж, я сообщу декану, как ты выражаешься!
— Да хоть Мерлину!..
Сзади меня потянули за рукав. Я обернулся. Оказывается, Том только что пришел. Он был в уличной мантии, на волосах серебрились капельки дождя.
— Ш-ш-ш, — сказал он тихо. — Ну их. Пошли погуляем.
— Ты же только что с улицы.
— Ничего, с тобой могу еще побродить.
Я сбегал за плащом, и мы вышли через холл с поблескивающими в свете ламп песочными часами в пустынный школьный двор.
Дверь так разбухла от влаги, что с трудом поддавалась. Едва шагнув со ступенек вниз, я тут же попал ногой в огромную лужу. В ботинке противно захлюпало.
— Куда пойдем?
— Да все равно.
Мы завернули за угол, и Том вдруг остановился.
— Сейчас, подожди.
Он помолчал, сморщив лоб и прикусив губу, потом сосредоточенно взмахнул палочкой, что-то прошептал — и протянул мне на ладони красивую фарфоровую чашку, расписанную цветами камелии.
— Зачем?
— Ну, тебе же хочется что-нибудь разбить...
— Спасибо.
Я покрутил чашку в руках.
— Где это ты так научился?
— Да читал со скуки учебник для шестого курса... Но они пока выходят не очень долговечные. Так что расколоти ее скорее, пока в руках не расползлась.
Я размахнулся и со всей дури запустил чашкой в водосточный желоб. Нежно зазвенев, она раскололась пополам. Желоб отозвался оглушительным гулом, как жестяное ведро. Из отверствия внизу со скрежетом выпало несколько кусков льда.
— Еще сделать? — спросил Том.
Я кивнул.
На третьей чашке он выдохся. Я еще попинал ледышки, и мне стало как-то легче на душе. Том медленно водил ладонью по мокрым от дождя каменным стенам, будто что-то искал.
Потом, шлепая по лужам, мы вернулись в школу.
*** После уничтожения ни в чем не повинных чашек настроение у меня поднялось. Но делать уроки все равно не было никаких сил, так что я собрал валявшиеся на столе учебники, отнес их в спальню и свалил грудой на свою кровать. Потом отыскал детектив, который мне дал почитать Эйвери, и вернулся в гостиную.
Это был, конечно, не шедевр детективного жанра, но вполне годился, чтобы чем-то занять мозги. В книге речь шла о некоем ученом, который изобрел антимагическое зелье. Если распылить его в воздухе, оно лишало волшебных способностей любого человека на расстоянии нескольких миль. Ясно было, что это может стать настоящим супероружием в войне против Гриндельвальда. Но накануне того самого дня, когда изобретатель собирался доложить о своей находке министру магии, его — зельевара, а не министра — убили авадой в спину. Рабочая тетрадь с рецептом зелья пропала.
Первым делом подозрение пало, как водится, на племянника ученого. Племянник был, если верить автору, редкий шалопай и лоботряс. Он закончил Хогвартс всего с одним ТРИТОНом, а с тех пор бесцельно прожигал жизнь и все не мог дождаться, когда же унаследует дядины денежки.
Разумеется, при этом он не мог не явиться к дяде в одиннадцать вечера и не разругаться с ним так, чтобы слышал весь дом — после чего ученого нашли мертвым. Люди вроде этого племянника всегда выбирают самый неудачный момент для визита.
В довершение всего после разговора с дядей юный остолоп не придумал ничего лучше, как пойти в бар. Там он напился в стельку и, по его словам, потерял свою палочку. Ну да, конечно. Все так говорят.
Кандидата в убийцы номер один, естественно, арестовали — но тут в дело вмешался знаменитый следователь Николас Пембертон. Кое-что в обстоятельствах смерти изобретателя показалось ему подозрительным... Однако кто-то сразу же принялся ставить прославленному сыщику палки в колеса. Один свидетель разбился на неисправной метле, когда летел к Пембертону, чтобы сообщить ему некие важные сведения. Другого совершенно случайно покусала мантикора, невесть как оказавшаяся в мирном сельском районе Беркшира.
Я как раз дошел до момента, когда Пембертон отправляется ночью на кладбище, чтобы встретиться с неизвестным, приславшим ему анонимную сову. Вообще-то великий сыщик мог бы быть и поумнее. Даже троллю известно, чем заканчиваются такие встречи... Но в это время в гостиную вошел Руквуд и стал оглядываться, будто искал кого-то.
Потом направился прямиком ко мне.
— Лестрейндж, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Иди, тебя директор вызывает. Пароль — "пуговица".
Я поднялся, не выпуская книги из рук. Почему-то мне вдруг ужасно захотелось узнать, что там будет дальше, и я еще несколько минут так и читал стоя. Одна страница, другая, третья... Руквуд меня не торопил — ушел к камину и грел руки у огня, повернувшись ко мне спиной. Наконец я понял, что дочитать как следует все равно не получится, и заглянул сразу в конец.
Потом оставил детектив на стуле и вышел из гостиной.
Оглянувшись на пороге, я увидел, что Том и Руквуд смотрят мне вслед.
*** По лестнице я поднимался так медленно, как только мог, но она все равно оказалась ужасно короткой. Я останавливался на каждом лестничном пролете, убеждая самого себя, что ни разу не видел вот этого гобелена или вот этой выцарапанной на перилах надписи "Пирсон — урод". Заодно думал о концовке детектива.
Убийцей оказалась экономка ученого, Мэдди. Поначалу ее никто не подозревал, но потом Пембертон обнаружил, что ее полное имя было на самом деле Медора, и она была немка... С этой минуты все стало абсолютно ясно. Экономка в итоге отравилась вытяжкой из кураре, а рецепт антимагического зелья трансфигурировала в пустую бутылку из-под молока, которую должен был забрать ее сообщник, выдававший себя за молочника. Но Пембертон разоблачил их коварные планы.
С этой мыслью я еще постоял перед каменной горгульей, скрывавшей вход в кабинет директора.
Потом сказал: "Пуговица", и шагнул на вращающуюся ступеньку.
В кабинете Диппета вдоль стен стояли высокие — от пола до потолка — шкафы, заставленные потрепанными толстыми томами в кожаных переплетах. Портреты предыдущих директоров и директрис Хогвартса жались в промежутках между полками или просто стояли на полу, подпертые стопками книг. Диппет сидел за столом, рядом в кресле устроился Слагхорн. Увидев меня, он шумно вздохнул и высморкался.
— Садись, — сказал мне Диппет. — Хочешь чаю? С мятой?
Я опустился на краешек стула.
— Нет, спасибо, сэр.
Мне было почему-то очень холодно. Руки так дрожали, что пришлось сцепить пальцы.
Слагхорн опять вздохнул. Диппет вертел в руках перо.
— Рэй, я должен тебе сказать одну вещь... Постарайся... ну...
Вообще-то в этой осторожной преамбуле не было необходимости. Я и так все понял — еще когда они прервали разговор на полуслове, едва я вошел в кабинет.
Нет, раньше. Когда стоял перед горгульей и думал об экономке Мэдди.
Нет, когда еще поднимался по лестнице. Или когда никак не мог оторваться от книги, потому что откуда-то знал, что потом я ее не то что читать — видеть не смогу. Хотя в чем книга-то виновата...
Да нет, на самом деле еще раньше — когда увидел, как Руквуд отводит глаза.
Или когда я так мечтал что-то разнести вдребезги, а потом вдруг успокоился.
Или когда мне снилось, что меня казнят.
А может, еще раньше.
В последние полтора года мне постоянно казалось, что время утекает у меня сквозь пальцы, как вода. Его становилось все меньше и меньше. А сейчас последняя капля просто скользнула по руке и пропала.
Вот и все.
ноябрь 2006
©rakugan, 2006
©Mythomania, 2003-2006
