Гарри приземлился на ноги, колени подогнулись, и голова золотого волшебника с грохотом покатилась по полу. Оглядевшись, он обнаружил, что оказался в кабинете Дамблдора.
          Похоже, за время отсутствия Директора здесь все отремонтировалось само по себе. Изящные серебряные приборы как прежде стояли на тонконогих столиках, стрекотали и пускали клубы дыма. На полотнах, откинувшись в креслах или преклонив головы на рамы, дремали портреты директоров и директрис. Гарри посмотрел в окно. Над горизонтом светлела зеленоватая полоска: близился рассвет.
          Тишина и покой, изредка нарушаемые лишь всхрапом или бормотанием какого-нибудь сонного портрета, для Гарри были невыносимы. Если бы то, что творилось у него внутри, отражалось снаружи, картины взвыли бы от боли. Он принялся вышагивать по живописному, умиротворенному кабинету, глубоко дыша и стараясь отвлечься. Но не тут то было… все впустую…
          Сириус погиб из-за него. Именно из-за него. Если бы он не оказался таким глупцом и не клюнул на приманку Волдеморта, если бы не был так убежден, что виденное во сне – реальность, если бы послушал Гермиону и хотя бы допустил, что Волдеморт делает ставку на его «склонность изображать из себя героя»…
          Это невыносимо, вот бы не вспоминать, ведь такое выдержать невозможно… в душе образовалась жуткая пустота, ощущать или измерять которую не хотелось; в том месте, где был Сириус, и куда он канул, зияла черная дыра; не хотелось оставаться наедине с этим безграничным, безмолвным вакуумом, выдержать это было невозможно…
          Какая-то картина за его спиной всхрапнула раскатистей прежнего, и раздался невозмутимый голос:
          - А… Гарри Поттер…
          Финеас Нигеллус протяжно зевнул, потянулся и, прищурив проницательные глаза, уставился на Гарри.
          - И что привело тебя сюда в такую рань? – наконец поинтересовался он. – Ведь доступ в кабинет должен быть запрещен для всех, кроме законного Директора школы. Или тебя сюда Дамблдор послал? Ох, только не говори мне… – с новым зевком он встрепенулся: – Что, очередное сообщение для моего никчемного праправнука?
          Гарри промолчал. О том, что Сириус умер, Финеас Нигеллус не знал, а у Гарри рассказать – язык не поворачивался. Произнести это вслух – значит признать окончательно и бесповоротно.
          На других портретах тоже началось шевеление. В ужасе от того, что сейчас начнется допрос, Гарри бросился к двери и вцепился в дверную ручку.
          Дверь не шелохнулась. Его здесь заперли.
          - Надеюсь, это значит, – заявил тучный красноносый маг со стены за креслом Дамблдора, – что скоро к нам вернется Дамблдор?
          Гарри обернулся. Маг наблюдал за ним с неподдельным интересом. Гарри кивнул. Опять подергал дверную ручку у себя за спиной, но безуспешно.
          - Ох, как славно, – обрадовался маг, – а то без него тут скучища, слов нет, какая.
          Он поудобнее уселся в своем больше похожем на трон кресле, которое служило ему фоном, и благодушно заулыбался Гарри.
          - А Дамблдор о тебе очень высокого мнения, да ты, небось, и сам знаешь, – с довольным видом заговорил он. – О, да, да. С превеликим уважением к тебе относится.
          Тут же чувство вины, прочно поселившееся у Гарри в груди, словно какой-то чудовищный, тяжеловесный паразит, беспокойно зашевелилось. Гарри не мог этого выдержать, сам себе стал противен… Никогда еще собственное тело и голова не казались такой невыносимой западней, никогда так остро не мучило желание стать кем угодно, неважно кем…
          
          Вспышка изумрудного пламени в пустом камине вынудила Гарри отскочить подальше от дверей и невольно приковала его взгляд к человеку, который волчком закружился за каминной решеткой. Когда в пламени проявилась высокая фигура Дамблдора, на соседних к камину стенах мгновенно проснулись портреты волшебников и ведьм, и со всех сторон понеслись приветственные восклицания.
          - Благодарю, – кротко ответил Дамблдор.
          Не взглянув на Гарри, он первым делом прошел к жердочке у двери, вытащил из внутреннего кармана мантии крохотного и страшненького, бесперого Фоукса и осторожно положил его на поднос с мягким пеплом, под золотой шест, где обычно восседал взрослый Фоукс.
          - Ну, Гарри, – Дамблдор, наконец, отвернулся от птенца, – полагаю, тебя обрадует известие, что ночные события не причинили серьезного вреда никому из твоих соучеников.
          Гарри попытался ответить: «Хорошо», но не смог выдавить из себя ни звука. Ему показалось, что Дамблдор напоминает о масштабах причиненного им вреда, и, хотя Директор, впервые за долгое время, смотрел в глаза, хотя выражение его лица было скорее доброжелательным, чем осуждающим, но Гарри не мог вынести его взгляда.
          - Мадам Помфри всех подлечит, – добавил Дамблдор. – Нимфадоре Тонкс придется некоторое время провести в святом Мунго, но, похоже, все обойдется.
          Гарри удовольствовался кивком ковру, который все светлел по мере того, как бледнело за окнами небо. Он не сомневался, что портреты по стенам жадно ловят каждое слово Дамблдора и мучаются в догадках, где же Дамблдор с Гарри побывали, и отчего пострадали люди.
          - Гарри, я понимаю, что ты чувствуешь, – чуть слышно сказал Дамблдор.
          - Нет, не понимаете, – возразил Гарри.
          Его голос прозвенел неожиданно громко и твердо – в душе вскипела раскаленная добела ярость: о его чувствах Дамблдор и понятия не имеет.
          - Видали, Дамблдор? – лукаво заметил Финеас Нигеллус. – Ни в коем случае не пытайтесь понять учеников. Они терпеть этого не могут. Для них куда лучше пребывать в трагическом непонимании, погрязать в жалости к себе, самим расхлебывать…
          - Довольно, Финеас, – прервал его Дамблдор.
          Гарри повернулся к Дамблдору спиной и предпочел уставиться в окно. Вдалеке виднелся квиддичный стадион. Однажды туда заявился Сириус в облике лохматого черного пса, чтобы посмотреть, как Гарри играет… наверное приходил взглянуть, так ли он хорош, как Джеймс… А Гарри ни разу не поинтересовался…
          - Гарри, незачем стыдиться своих чувств, – раздался голос Дамблдора. – Напротив… способность испытывать подобную душевную боль – это величайшее твое достоинство.
          Гарри ощутил, как ярость расплавленным металлом заливает все внутренности, пылает в жуткой пустоте и наполняет жгучей жаждой изувечить Дамблдора за это спокойствие и эти пустые слова.
          - Вот как, мое величайшее достоинство? – голос у Гарри дрогнул, он не сводил глаз с квиддичного стадиона, но уже не видел его. – Вы даже не догадываетесь… не понимаете…
          - Чего не понимаю, – спокойно уточнил Дамблдор.
          Это было уже чересчур. Гарри повернулся, содрогаясь от бешенства.
          - Я не хочу говорить о том, что чувствую, устраивает?
          - Гарри, такие страдания доказывают, что ты по-прежнему – человек! Подобная душевная боль – удел людей…
          - ТОГДА! Я! НЕ ХОЧУ! БЫТЬ! ЧЕЛОВЕКОМ! – заорал Гарри, схватил с тонконогого столика изящный серебряный прибор и запустил им в стену.
          От удара прибор разлетелся на сотню мелких кусочков. С картин понеслись рассерженные и испуганные восклицания, а портрет Армандо Диппета фыркнул: «Ну и ну!»
          - А МНЕ ПЛЕВАТЬ! – завопил на них Гарри, сгреб луноскоп и швырнул его в камин. – НАДОЕЛО, НАСМОТРЕЛСЯ, ВЫЙТИ ХОЧУ, ПОКОНЧИТЬ С ЭТИМ ХОЧУ, ТЕПЕРЬ МНЕ ВСЕ РАВНО!..
          Столик, на котором прежде стоял серебряный прибор, постигла та же участь. Он вдребезги разбился об пол, ножки покатились в разные стороны.
          - Тебе не все равно, – проговорил Дамблдор. Он не шелохнулся, не сделал ни малейшей попытки остановить разгром кабинета. Выражение лица у него было спокойное, почти отрешенное. – Тебе настолько не все равно, что кажется, будто эта боль высасывает всю кровь из жил.
          - МНЕ! ВСЕ РАВНО! – проорал Гарри, чуть не сорвав горло, и на миг обуяло желание наброситься и сокрушить Дамблдора как прибор, разбить это спокойное старческое лицо, встряхнуть его, изувечить, пусть он почувствует хоть малую толику того ужаса, что владел им самим.
          - О, нет, – еще спокойнее возразил Дамблдор. – Ты потерял мать, отца и самого близкого человека, какого только знал. Конечно, тебе не все равно.
          - ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО Я ЧУВСТВУЮ! – вскричал Гарри. – ВЫ! СТОИТЕ ТУТ! ВЫ…
          Но слов не хватало, разгром не помогал, хотелось бежать, бежать без оглядки, куда угодно, лишь бы не видеть обращенные к нему ясные голубые глаза, не видеть это ненавистное, спокойное старческое лицо. Он развернулся и бросился к двери, вцепился в дверную ручку и рванул изо всех сил.
          Но дверь не открылась.
          Гарри, дрожа всем телом, повернулся к Дамблдору:
          - Выпустите меня.
          - Нет, – просто ответил Дамблдор.
          Несколько секунд они смотрели друг на друга.
          - Выпустите меня, – повторил Гарри.
          - Нет, – вновь сказал Дамблдор.
          - Если вы меня… если будете держать здесь… если не выпустите…
          - Продолжай крушить мое имущество, не стесняйся, – безмятежно предложил Дамблдор. – Мне сдается, у меня его слишком много.
          Он обошел стол, сел за него и стал смотреть на Гарри.
          - Выпустите меня, – еще раз повторил Гарри холодно и почти так же спокойно, как Дамблдор.
          - Не раньше, чем дашь мне сказать, – ответил Дамблдор.
          - Вы что… вы что, думаете, я хочу… думаете, мне это надо… МНЕ ВСЕ РАВНО, ЧТО ВЫ СКАЖЕТЕ! – заорал Гарри. – Я вообще не собираюсь слушать, что вы скажете!
          - Придется, – твердо возразил Дамблдор. – Потому что ты зол на меня отнюдь не настолько, насколько следовало бы. И если ты на меня набросишься, к чему уже близок, как я погляжу, то я бы хотел заслужить это в полной мере.
          - Вы это о чем?..
          - В смерти Сириуса виноват я, – отчеканил Дамблдор. – Вернее сказать, в основном – я. Не настолько я самоуверен, чтобы брать на себя всю ответственность. Сириус был мужественным, умным и энергичным человеком, такие люди, как правило, не намерены отсиживаться дома, когда уверены, что другие в беде. Но вот тебе не стоило даже мысленно допускать, что во вчерашнем походе в Департамент Тайн была хоть какая-нибудь необходимость. Будь я откровенен с тобой, Гарри, как мне следовало бы, ты давным-давно знал бы, что Волдеморт может попытаться заманить тебя в Департамент Тайн. И этой ночью ему бы ни за что не удалось тебя обмануть. А Сириусу не пришлось бы тебя искать. Вина за это лежит на мне и только на мне одном.
          Гарри по-прежнему сжимал дверную ручку, даже не отдавая себе в этом отчета. Он слушал Дамблдора затаив дыхание и не сводя с него глаз, но плохо понимал, о чем идет речь.
          - Сядь, пожалуйста, – сказал Дамблдор.
          Это был не приказ, это была просьба.
          Гарри помешкал, потом прошел по кабинету, усеянному серебряными детальками и деревянными обломками, и сел перед столом Дамблдора.
          - Если я правильно понял, – медленно произнес Финеас Нигеллус со стены по левую сторону от Гарри, – мой праправнук… последний из Блеков… мертв?
          - Да, Финеас, – ответил Дамблдор.
          - Не верю, – категорично отрезал Финеас.
          Гарри обернулся как раз, когда Финеас выходил за раму портрета, и догадался, что тот направляется с визитом к другой своей картине на Гриммолд-Плейс. Наверное, пойдет в обход по всему дому с портрета на портрет, и будет звать Сириуса…
          - Гарри, я обязан перед тобой объясниться, – объявил Дамблдор, – объясниться за стариковские ошибки. Потому что теперь сознаю, что на всем сделанном и несделанном мной по отношению к тебе стоит клеймо слабостей, присущих старости. Молодым не дано понять думы и чувства стариков. Но если старик забывает, что значит быть молодым, то в этом его вина… а я в последнее время, кажется, стал забывать…
          
          Уже совсем рассвело, все краски безоблачного неба поблекли, а понизу, по кромке гор, глаза слепила оранжевая полоска. Дневной свет безжалостно коснулся седых бровей и бороды Дамблдора, лег на прорезавшие лицо глубокие морщины.
          - Пятнадцать лет назад, – заговорил Дамблдор, – увидев шрам на твоем лбу, я догадался, что он может означать. Предположил, что шрам обозначает связь, накрепко соединившую тебя и Волдеморта.
          - Вы мне уже говорили это, профессор, – бесцеремонно заявил Гарри.
          Неважно, что получилось грубо. Больше уже ничего не важно.
          - Да, – виновато согласился Дамблдор, – говорил, но, видишь ли… придется начать именно со шрама. Потому что после твоего возвращения в магический мир стало очевидно, что я был прав, и шрам предупреждает тебя, если Волдеморт близко, или если он испытывает сильные эмоции.
          - Знаю, – устало сказал Гарри.
          - И эта твоя способность – улавливать присутствие Волдеморта, даже если он в другом обличье, и различать его чувства, когда он начинает волноваться, – с тех самых пор, как Волдеморт вернул себе тело и обрел прежнюю силу, становилась все более очевидна.
          Гарри не удосужился даже кивнуть. Ничего нового он не услышал.
          - Но в последнее время, – продолжал Дамблдор, – я забеспокоился, что и Волдеморт может осознать существующую меж вами связь. И в самом деле, однажды ты проник в его разум и мысли так глубоко, что он ощутил твое присутствие. Речь идет, разумеется, о той самой ночи, когда ты стал свидетелем нападения на мистера Уизли.
          - Угу, Снейп мне говорил, – буркнул Гарри.
          - Профессор Снейп, Гарри, – мягко поправил его Дамблдор. – Но неужели тебя не удивляло, что все объяснения ты получал не от меня? Что не я учил тебя Окклюменции? Что я так долго не смотрел на тебя?
          Гарри поднял глаза. И теперь увидел, какой уставший и печальный вид у Дамблдора.
          - Да, – пробормотал он, – удивляло.
          - Видишь ли, – пояснил Дамблдор, – я считал, что Волдеморт постарается вторгнуться в твой разум, чтобы управлять твоими мыслями, уводить их в неверном направлении, – ждать осталось недолго и давать лишний повод к этому мне совсем не хотелось. Я не сомневался, пойми он, что наши отношения сейчас… или когда бы то ни было… ближе, чем обычно бывают между директором и учеником, он не упустит шанс использовать тебя в качестве шпиона за мной. Мне стало страшно, что он захочет воспользоваться тобой, что может тобой завладеть. Гарри, я считаю, что в своих предположениях относительно Волдеморта я не ошибся. В тех редких случаях, когда мы с тобой общались, мне казалось, что в твоих глазах мелькает его тень…
          Гарри вспомнил, как вскидывалась дремавшая в нем змея в те секунды, когда он встречался глазами с Дамблдором.
          - … Но сегодня ночью Волдеморт продемонстрировал, что власть над тобой нужна ему вовсе не за тем, чтобы уничтожить меня. Он хотел уничтожить тебя. Ненадолго завладев тобой, он уповал на то, что в надежде его убить я тобой пожертвую. Стало быть, сам видишь, Гарри, я старался держаться от тебя подальше ради того, чтобы тебя защитить. Вот она, стариковская ошибка…
          Он тяжело вздохнул. Слова протекали через Гарри беспрепятственно. Пару месяцев назад все сказанное было бы очень интересно, но сейчас, по сравнению с глубокой пропастью, которая разверзлась у него в душе с утратой Сириуса, потеряло всяческий смысл. Все это теперь неважно…
          - Сириус рассказывал мне, что в ту самую ночь, когда тебе привиделось нападение на Артура Уизли, ты ощутил, как в тебе проснулся Волдеморт. Я сразу понял, что оправдались мои наихудшие подозрения: Волдеморт догадался, что может тебя использовать. Я условился с профессором Снейпом насчет занятий Окклюменцией, чтобы вооружить тебя против вторжений Волдеморта в твой разум.
          Дамблдор сделал паузу. Гарри следил за солнечным лучиком, который медленно полз по полированной поверхности директорского стола, подсвечивая серебряную чернильницу и красивое алое перо. Наверняка все до единого портреты не спят и ловят каждое слово из объяснения Дамблдора: то мантия чья-то прошуршит, то кто-то откашляется. А Финеас Нигеллус до сих пор не вернулся…
          - Профессор Снейп обнаружил, что тебе месяцами снилась дверь в Департамент Тайн, – вернулся к беседе Дамблдор. – Волдеморт, с тех самых пор, как обрел свое тело, был поистине одержим возможностью прослушать пророчество. И поскольку он сосредоточился на двери, то же произошло и с тобой, хотя ты не понимал, что это значит.
          А потом тебе приснилось, как Руквуд, который работал в Департаменте Тайн, пока его не арестовали, рассказывает Волдеморту о том, что нам было известно давным-давно, – что пророчества хранятся в Министерстве Магии под надежной охраной. Снять пророчество с полки и при этом не лишиться рассудка может только тот, о ком говорится в этом пророчестве, а значит либо Волдеморту самолично придется проникнуть в Министерство Магии, рискуя обнаружить себя в самый ответственный момент… либо придется тебе взять пророчество вместо него. Ты должен был овладеть Окклюменцией – это стало задачей первостепенной важности.
          - А я не овладел… – пробормотал Гарри. Он сознавался вслух, чтобы ослабить непосильный гнет вины: ну должно же признание хоть немного облегчить камень, который так мучительно давит на сердце. – …Не занимался, не старался. Я мог избавиться от снов, Гермиона постоянно твердила мне об этом, если бы у меня получилось, ему никогда не удалось бы показать мне, куда идти, и… и Сириус бы… Сириус бы…
          У Гарри внутри словно прорвало плотину: нужно оправдаться, нужно объяснить…
          - Я попытался проверить, правда ли, что он захватил Сириуса, пошел в кабинет Амбридж, поговорил с Кричером через камин, Кричер мне сказал, что Сириуса в доме нет, сказал, что он ушел!
          - Кричер солгал, – спокойно возразил Дамблдор. – Ты ему не хозяин, он может лгать тебе и при этом даже не обязан себя наказывать. Кричер задумал отправить тебя в Министерство Магии.
          - Он… он послал меня туда нарочно?
          - О, да. Боюсь, что Кричер служил двум господам уже не первый месяц.
          - Как это? – растерялся Гарри. – Он же много лет не выходил из дома на Гриммолд-Плейс.
          - Накануне Рождества Кричеру представился удобный случай, – пояснил Дамблдор. – Должно быть, когда Сириус крикнул ему: «Вон». Он поймал Сириуса на слове, воспринял окрик, как приказ покинуть дом. И направился к единственному из рода Блеков, к которому еще питал какое-то уважение… к кузине Блека Нарциссе, сестре Беллатрикс и жене Люциуса Малфоя.
          - Откуда вы все это знаете? – спросил Гарри.
          Сердце у него заколотилось, подступила тошнота. Вспомнилось тревожное и странное отсутствие Кричера на Рождество, вспомнилось, как тот потом обнаружился на чердаке…
          - Кричер сам рассказал мне сегодня ночью, – ответил Дамблдор. – Видишь ли, профессор Снейп, получив твое зашифрованное предупреждение, догадался, что тебе привиделся Сириус, попавший в западню где-то в недрах Департамента Тайн. Как и ты, он сразу же попытался связаться с Сириусом. Должен признаться, у членов Ордена Феникса есть способы связи более надежные, нежели камин в кабинете Долорес Амбридж. Профессор Снейп обнаружил Сириуса в целости и сохранности на Гриммолд-Плейс.
          Однако, когда ты ушел в Лес с Долорес Амбридж и не вернулся, профессор Снейп заволновался – вдруг ты по-прежнему считаешь, будто Сириус в плену у Лорда Волдеморта. И немедленно поднял тревогу, оповестив нескольких членов Ордена. – Дамблдор тяжело вздохнул и продолжил: – Когда он вышел на связь, в штабе были Аластор Моуди, Нимфадора Тонкс, Кингсли Шеклболт и Ремус Люпин. И все тут же решили отправиться к тебе на помощь. Профессор Снейп настаивал, чтобы Сириус задержался, потому что кто-нибудь должен был остаться в штабе, чтобы объяснить мне, что произошло, а меня ждали с минуты на минуту. Сам профессор Снейп тем временем собрался в лес на поиски тебя.
          Но Сириус не захотел оставаться дома, пока все остальные тебя ищут. Он поручил Кричеру передать мне, что произошло. И вот я появляюсь на Гриммолд-Плейс, буквально сразу вслед за тем, как все отправились в Министерство, и застаю только эльфа, который и рассказывает мне, давясь со смеху, что Сириус ушел.
          - Он смеялся? – глухо спросил Гарри.
          - О, да, – кивнул Дамблдор. – Видишь ли, выдать нас с головой Кричеру не удалось бы. Он ведь не Хранитель Секрета при Ордене, и ни о нашем местонахождении, ни о каких-нибудь засекреченных планах Ордена, о которых ему велено было молчать, проболтаться Малфоям он не мог. Он связан родовой магией, по законам которой не имеет права ослушаться прямого приказа своего хозяина Сириуса. Тем не менее, он выложил Нарциссе такую информацию, которая для Волдеморта оказалась бесценной, хотя Сириусу, видимо, представлялась настолько тривиальной, что накладывать запрет на ее разглашение ему и в голову не пришло.
          - Какую именно? – уточнил Гарри.
          - Именно тот факт, что самый дорогой человек для Сириуса – это ты, – тихо проговорил Дамблдор. – Именно тот факт, что для тебя Сириус стал в одном лице и отцом, и братом.
          Конечно, Волдеморт заведомо знал, что Сириус – член Ордена, и что тебе известно, где он скрывается, но сведения Кричера натолкнули его на мысль, что единственный человек, ради спасения которого ты отправишься на край света, это Сириус Блек.
          У Гарри на онемевших губах застывали слова:
          - Значит… когда я вчера вечером спрашивал Кричера, где Сириус…
          - Малфои – несомненно, по указанию Волдеморта, – велели Кричеру найти способ увести Сириуса подальше и задержать, как только тебе привидятся пытки крестного. На случай, если ты решишь проверить, дома ли Сириус, Кричер сможет притвориться, что его нет. Вчера Кричер поранил гиппогрифа, и когда ты появился в камине, Сириус как раз ухаживал за Бакбиком наверху.
          
          У Гарри перехватило дыхание, ловя ртом воздух как выброшенная из воды рыба, он прохрипел:
          - И Кричер все это рассказал вам … со смехом?
          - Он не хотел рассказывать, – ответил Дамблдор. – Но я достаточно умелый Легилименц, чтобы понять, когда мне лгут. И перед тем, как отправиться в Департамент Тайн я его… убедил поведать мне всю правду.
          - А Гермиона… – прошептал Гарри, сжимая на коленях заледеневшие кулаки, – …а Гермиона вечно уговаривала нас быть с ним поласковее…
          - И была абсолютно права, Гарри, – заметил Дамблдор. – Когда мы выбрали дом двенадцать на Гриммолд-Плейс своим штабом, я предупредил Сириуса, что к Кричеру следует относиться по-доброму и с уважением. Я ему говорил, что Кричер может быть опасен для нас. Кажется, Сириус не принял мои слова всерьез, или же никогда не усматривал в Кричере существа, чьи чувства не менее острые, чем человеческие…
          - Перестаньте обвинять… перестаньте… говорить… так о Сириусе… – у Гарри сдавило грудь, связно выражаться не получалось, но унявшийся было гнев вспыхнул вновь: критиковать Сириуса он Дамблдору не позволит! – Кричер лживая… тварь… он заслужил…
          - Гарри, Кричер таков, каким его сделали маги, – возразил Дамблдор. – Да, да, к тому же он заслуживает сострадания. Его существование было столь же жалким, как у твоего приятеля Добби. Повиноваться Сириусу он был вынужден, потому что Сириус – последний представитель того рода, у которого Кричер в подчинении, но подлинной преданности он к Сириусу не испытывал. И при всех проступках Кричера нельзя не признать, что Сириус не сделал ничего, чтобы облегчить его участь…
          - ПРЕКРАТИТЕ ТАК ГОВОРИТЬ О СИРИУСЕ! – вскричал Гарри.
          И снова вскочил на ноги, в порыве ярости готовый наброситься на Дамблдора: да он же просто-напросто ничуть не понимает Сириуса, – насколько он был смелым, сколько пережил!..
          - А как же Снейп? – выпалил Гарри. – Что-то о нем вы не говорите? А когда я сказал ему, что Волдеморт схватил Сириуса, он как обычно ухмыльнулся мне, да и только …
          - Гарри, ты же понимаешь, на глазах у Долорес Амбридж профессору Снейпу ничего не оставалось, как сделать вид, что он не принимает тебя всерьез, – размеренно объяснил Дамблдор. – Но я ведь уже сказал, что он первым делом передал твои слова Ордену. Именно он сделал вывод, куда ты отправился, когда не вернулся из Леса. И именно он дал профессору Амбридж фиктивный веритасерум, когда она пыталась заставить тебя выдать местонахождение Сириуса.
          Гарри пропустил сказанное Дамблдором мимо ушей: обвинения в адрес Снейпа ему доставляли некое изуверское наслаждение, они как будто облегчали тяжесть собственной чудовищной вины, и хотелось, чтобы Дамблдор с ними соглашался.
          - Снейп… Снейп п-попрекал Сириуса за сидение дома… выставлял Сириуса трусом…
          - Сириус был вполне взрослым и разумным человеком, чтобы не обращать внимания на такие жалкие насмешки, – заметил Дамблдор.
          - Снейп бросил заниматься со мной Окклюменцией! – огрызнулся Гарри. – Он вышвырнул меня из своего кабинета!
          - Мне это известно, – устало проговорил Дамблдор. – Я уже сказал, что это была моя ошибка, нужно было учить тебя самому, хотя на тот момент я был уверен, что нет ничего опаснее, чем в моем присутствии открывать Волдеморту твой разум еще шире…
          - Снейп все портил, после занятий с ним шрам у меня всегда болел еще сильнее… – Гарри вспомнил предположения Рона и с головой окунулся в них: – …Откуда вам знать, может он старался меня обработать для Волдеморта, чтобы ему проще было забраться в мой…
          - Я доверяю Северусу Снейпу, – напрямик возразил Дамблдор. – Но я забыл… еще одна стариковская ошибка… что нанесенные раны порой бывают так глубоки, что не заживают. Я полагал, что профессор Снейп в состоянии превозмочь свои чувства по отношению к твоему отцу… но ошибся.
          - И ничего страшного, да? – взорвался Гарри, не обращая внимания на возмущенные мины и неодобрительные шепотки портретов на стенах. – Ничего страшного, что Снейп ненавидел моего отца, но как страшно, что Сириус ненавидел Кричера!
          - Сириус Кричера не ненавидел, – пояснил Дамблдор, – Сириус видел в нем слугу, которого можно не удостаивать ни лишним интересом, ни вниманием. Равнодушие и пренебрежение подчас приносят гораздо больший вред, нежели откровенная неприязнь… Фонтан, что мы разрушили этой ночью, – образчик лжи. Мы, маги, слишком долго помыкали и скверно обращались с нашими собратьями, пришла пора пожинать плоды.
          - ЗНАЧИТ СИРИУС ПОЛУЧИЛ ПО ЗАСЛУГАМ, ДА? – заорал Гарри.
          - Я такого не говорил, и ты никогда от меня подобного не услышишь, – спокойно ответил Дамблдор. – Сириус не был жестоким человеком, в общем и целом к домовым эльфам он относился по-доброму. Кричера не любил, потому что Кричер – живое напоминание о ненавистном отчем доме.
          - Ненавидел он его, да! – срывающимся голосом объявил Гарри, повернулся спиной к Дамблдору и пошел прочь. К этому времени солнечным светом был залит весь кабинет, все портреты не сводили с Гарри глаз, а он вышагивал сам не зная куда, не разбирая дороги. – Вы посадили его под замок в этом доме, а он этот дом ненавидел, вот почему вчера вечером захотел сбежать оттуда!..
          - Я пытался спасти Сириусу жизнь, – ровно произнес Дамблдор.
          - Никому не нравится сидеть взаперти! – круто развернувшись к Дамблдору, в бешенстве выкрикнул Гарри. – Из-за вас я просидел так все прошлое лето!..
          Дамблдор опустил веки и длинными пальцами прикрыл лицо. Гарри не сводил с него глаз, но даже этот, несвойственный Дамблдору, красноречивый жест то ли печали, то ли предельной усталости, не подействовал умиротворяюще. Напротив, за такие признаки слабости Гарри еще больше разозлился на Дамблдора. По какому праву он так раскис, когда Гарри решил рвать, и метать, и орать на него.
          
          Дамблдор отнял ладони от лица и сквозь полукруглые стекла очков взглянул на Гарри.
          - Пришло время рассказать тебе то, что следовало сказать еще пять лет назад, – начал он. – Гарри, сядь, пожалуйста. Я хочу рассказать тебе все. И прошу лишь крупицу терпения. Ты волен гневаться на меня – или все, что тебе заблагорассудится, – но после того, как я закончу. Удерживать тебя не стану.
          Гарри еще какое-то время сверлил его взглядом, потом плюхнулся в кресло напротив и стал ждать.
          Дамблдор тоже помедлил, глядя в окно на залитые солнцем окрестности замка, потом повернулся к Гарри и заговорил:
          - Пять лет назад ты приехал в Хогвартс, целый и невредимый, как и предполагалось в соответствии с моими расчетами. Ну… не совсем невредимый. Пришлось тебе помучиться. Еще когда оставлял тебя у порога дома твоих дяди и тети, я понимал, что это неизбежно. Понимал, что обрекаю тебя на десять мрачных и суровых лет.
          Он сделал паузу. Гарри не произнес ни звука.
          - Ты можешь спросить, – и вправе это сделать, – почему все случилось именно так? Почему бы не отдать тебя в какую-нибудь магическую семью? Многие приняли бы тебя с превеликим удовольствием, дорожили и восхищались бы тобой, как родным сыном.
          И я отвечу: прежде всего я хотел сохранить тебе жизнь. Едва ли кто-нибудь кроме меня догадывался, как велика была грозившая тебе опасность. После поражения Волдеморта прошло несколько часов, но его сторонники – а многие из них не уступали ему в жестокости – оставались на свободе, обозленные, доведенные до отчаяния, на грани срыва. Верил ли я в то, что Волдеморт сгинул на веки вечные? Нет. Я не представлял, когда он вернется, – через десять, двадцать или пятьдесят лет, – но, не сомневался, что вернется он неминуемо, и, зная его так, как я знал, не сомневался, что он не успокоится, пока тебя не убьет.
          Я понимал, что познания в магии у Волдеморта, пожалуй, обширнее, чем у любого другого из ныне живущих магов. Понимал, что если он когда-нибудь обретет былое могущество, его вряд ли остановят мои даже самые сложные и сильные защитные заклинания.
          Но понимал я и в чем слабость Волдеморта. Поэтому принял определенное решение. Тебя защитит древняя магия, о которой он знал, которую презирал и, следовательно, всегда недооценивал – на свою беду. Я ведь уже упоминал то обстоятельство, что твоя мать умерла ради твоего спасения. И обеспечила тебе защиту такую длительную, какую он и вообразить себе не мог, – по сей день эта защита течет в твоих венах. Поэтому я решил положиться на материнскую кровь. И передал тебя ее сестре: из кровных родственников больше никого не осталось.
          - Она меня не любит, – тотчас фыркнул Гарри. – Ей на меня плевать…
          - Но она тебя приняла, – возразил Дамблдор. – Пусть безо всякой охоты, через силу, с горечью и злобой, но все-таки приняла, и тем самым скрепила наложенные мной на тебя чары. Кровные узы, благодаря жертве, принесенной твоей матерью, стали самым крепчайшим щитом, которым я мог тебя обеспечить.
          - Но я никак не…
          - Пока ты называешь домом место, где сохранилась кровь твоей матери, Волдеморт тебя не тронет и вреда не причинит. Кровь матери он пролил, но она живет в тебе и в ее сестре. Ее кровь стала твоим убежищем. Ты должен возвращаться туда только раз в год, но пока ты там, пока можешь назвать этот дом своим, он тебя не тронет. Твоей тете это известно. В письме, которое я оставил вместе с тобой у порога, я объяснил предпринятые мной меры. Она знает, что давая тебе кров, тем самым, вероятно, вот уже пятнадцать лет сохраняет тебе жизнь.
          - Подождите, – сказал Гарри. – Секундочку.
          Он выпрямился в кресле, круглыми глазами глядя на Дамблдора.
          - Вопиллер послали вы. Чтоб не забывала, велели ей вы… Это был ваш голос…
          - Мне подумалось, – чуть кивнул Дамблдор, – что не помешало бы напомнить ей о контракте, заключенном тогда, когда она приняла тебя. Вдруг с нападением дементоров она осознала опасность твоего пребывания в доме в качестве приемного сына.
          - Так и было, – негромко признался Гарри. – Ну… в особенности дядя мой осознал, а не она. Хотел меня выгнать, но после вопиллера она… она заявила, что я должен остаться.
          Гарри опустил глаза, а потом спросил:
          - Но какое отношение это имеет к…
          Имя Сириуса он произнести не смог.
          - И вот, пять лет назад, – продолжил Дамблдор так, словно бы и не прерывал свое повествование: – ты прибыл в Хогвартс. Не настолько счастливый и упитанный, как бы мне хотелось, но живой и здоровый. Ты оказался не избалованным ребенком королевской крови, а нормальным мальчиком, таким, которого я и ожидал увидеть в сложившихся обстоятельствах. До того момента все шло по моему плану.
          Но потом… увы, ты не хуже меня помнишь все происшествия твоего первого учебного года в Хогвартсе. Ты достойно принял брошенный тебе вызов и встретился лицом к лицу с Волдемортом – скорее, чем я предполагал, гораздо скорее. И снова выжил. Мало того. Ты отсрочил обретение им полной власти и могущества. Ты одержал верх во взрослой битве. Мою… гордость тобой невозможно описать.
          И все-таки в моем превосходном плане оказался просчет, – продолжал Дамблдор. – Просчет очевидный, способный, как я понял еще тогда, свести все на нет. Однако, отдавая себе отчет, насколько важно довести мой замысел до конца, я сказал себе, что не позволю этому просчету разрушить мои планы. Все зависело только от меня, и мне самому предстояло проявить твердость. Первое испытание мне выпало тогда, когда ты, обессиленный схваткой с Волдемортом, лежал в больничном крыле.
          - Не понимаю, о чем вы, – удивился Гарри.
          - Ты же не забыл, как спрашивал меня в больничном крыле, почему Волдеморт хотел убить тебя еще младенцем?
          Гарри кивнул.
          - Следовало ли рассказывать тебе тогда?
          Гарри взглянул прямо в эти голубые глаза и ничего не сказал, только сердце у него опять пустилось вскачь.
          - Пока не заметил просчета в плане? Нет… должно быть, не заметил. Ладно, как ты помнишь, я решил не тебе отвечать. Сказал себе: «Одиннадцать лет – это слишком рано, чтобы узнать всю правду». Рассказывать тебе, одиннадцатилетнему, мне и в голову не приходило. В таком возрасте подобное знание – непомерно тяжелая ноша.
          Мне еще тогда следовало распознать опасные симптомы. Следовало призадуматься, раз ты уже задаешь вопрос, на который рано или поздно мне придется дать ужасный ответ, отчего меня это не слишком беспокоит? Следовало признать, что меня очень уж обрадовала дозволенная отсрочка… Ты был совсем юн, чересчур юн.
          И затем начался второй год твоей учебы в Хогвартсе. И тебя вновь ждали испытания, с которыми не приходилось сталкиваться и взрослым магам: и вновь ты превзошел самые смелые мои ожидания. Но теперь не спросил, почему Волдеморт оставил на тебе эту отметину. О да, шрам мы обсуждали… к заветной теме подошли совсем вплотную. Почему я не рассказал тебе все?
          Увы, мне представлялось, что для подобной информации двенадцать лет – это, в конце концов, немногим лучше, чем одиннадцать. Я отпустил тебя – окровавленного, вымотанного, но ликующего, и если какая-то неловкость меня мучила – за то, что опять оставил тебя в неведении, то очень скоро она прошла. Ты по-прежнему был еще настолько юн, понимаешь ли, что мне не достало решимости испортить эту ночь твоего триумфа…
          Заметил, Гарри? Теперь заметил просчет в моем блестящем плане? Я угодил в ловушку, которую предвидел и дал себе слово избежать, избежать непременно.
          - Я не…
          - Ты был мне слишком дорог, – бесхитростно сказал Дамблдор. – Твое счастье мне было дороже, нежели твоя осведомленность, твой душевный покой дороже, чем мой план, твоя жизнь дороже других жизней, которые в случае провала моего плана могли оборваться. Иными словами, я вел себя в полном соответствии с тем, чего ожидал Волдеморт от нас, глупцов, ведомых любовью.
          Что можно сказать в защиту? Ручаюсь, что любому, кто наблюдал за тобой так же внимательно, как я (ты и представить не можешь, как внимательно я наблюдал за тобой), – любому захочется избавить тебя от лишних страданий, которых ты и так уже натерпелся предостаточно! Что мне до множества безымянных и безликих людей и существ, которых безжалостно вырежут в отдаленном будущем, если здесь и сейчас есть ты – живой, здоровый и счастливый? Мне и в голову не приходило, что у меня когда-нибудь появится такой подопечный.
          Наступил третий год твоей учебы. Я наблюдал со стороны, как ты мужественно отражал дементоров, как повстречался с Сириусом, понял, кто он такой, как вызволял его из-под ареста. Мне следовало рассказать тебе тогда, в разгар блестящего спасения крестного отца из цепких лап Министерства?.. Вот тут-то, на четырнадцатом году твоей жизни мои отговорки исчерпались. Каким бы юным ты ни был, но свою исключительность проявил в полной мере. И стала меня, Гарри, мучить совесть. Понял я, что времени осталось мало…
          Но в прошлом году, став свидетелем гибели Седрика Диггори, едва сам не погибнув, ты выбрался из лабиринта… и я опять ничего тебе не рассказал, хотя знал, раз Волдеморт вернулся, значит, пришла пора говорить. Только после сегодняшней ночи я понял, что ты давным-давно готов был узнать все, что я так долго от тебя скрывал, и на самом-то деле следовало возложить на тебя эту ношу прежде, чем все случилось. Единственное мое оправдание в том, что на моих глазах ты вынес бремя стольких испытаний, сколько не выпадало на долю ни одного из учеников Хогвартса, и не мог я заставить себя добавить еще одно… самое тяжкое из всех.
          
          Гарри ждал, но Дамблдор медлил.
          - Я так ничего и не понял.
          - Волдеморт хотел убить тебя еще младенцем из-за пророчества, сделанного накануне твоего рождения. О том, что пророчество сделано, ему было известно, но целиком он его не знал. Рассчитывал избавиться от тебя, пока ты еще в колыбели, полагая, что исполняет условия пророчества. Только когда проклятие, которое несло тебе смерть, отрикошетило, он обнаружил, как же, на свою беду, ошибся. Поэтому, как только обрел свое тело, а тем более после твоего невероятного прошлогоднего побега от него, он твердо решил прослушать пророчество до конца. Вот оно – оружие, за которым он, едва возродившись, так рьяно охотился, – это знание того, как тебя погубить.
          Солнце уже стояло высоко: кабинет Дамблдора был залит солнечным светом. Стеклянный ларец, в котором хранился меч Годрика Гриффиндора, переливался серебристыми и матовыми бликами, обломки сброшенных на пол приборов сверкали, словно капельки дождя, а за спиной Гарри, в своем гнездышке из пепла, тихонько чирикал птенец-Фоукс.
          - Пророчество разбилось, – безучастно отметил Гарри. – Я втаскивал Невилла по уступам в… зале, где арка, и порвал на нем мантию, а оно выпало…
          - Разбилась всего-навсего запись пророчества, которая хранилась в Департаменте Тайн. Но пророчество предназначалось определенному человеку, и этот человек располагает средствами вспомнить его дословно.
          - Его кто-то слышал? – спросил Гарри, подозревая, что ответ ему уже известен.
          - Я, – кивнул Дамблдор. – Шестнадцать лет назад, дождливым, холодным вечером, в комнатке на втором этаже постоялого двора в «Кабаньей Голове». Я пришел туда познакомиться с претенденткой на должность преподавателя Прорицания, хотя всегда считал, что этого предмета не должно быть вовсе. Но претенденткой была праправнучка очень знаменитой и весьма незаурядной пророчицы, и на встречу с ней я шел, отдавая долг элементарной вежливости. И был разочарован. Мне показалось, что у нее нет и следа наследственного дара. Я ей сообщил, – полагаю, в вежливой форме, – что, на мой взгляд, она на эту должность не годится. И собрался уходить.
          Дамблдор поднялся и прошел мимо Гарри к черному шкафчику по соседству с жердочкой Фоукса. Нагнулся, отодвинул щеколду и вынул из шкафа неглубокую каменную чашу с вырезанными по ободку рунами, в которой Гарри видел, как его отец измывался над Снейпом. Вернувшись к столу, Дамблдор поставил думосброс и поднял палочку к виску. Извлек из головы серебристые, не толще паутинки нити, прицепившиеся к палочке, и опустил их в чашу. Сел на свое место за стол и стал смотреть, как его мысли текут и кружатся в думосбросе. Потом вздохнул, поднял палочку и дотронулся кончиком до серебристой субстанции.
          Из субстанции выросла фигура, закутанная в шали, с гипертрофированно большими глазами за стеклами очков, и медленно закружилась, оставаясь в чаше по щиколотки. Заговорила Сибилла Трелани не обычным своим отстраненным и загадочным голосом, а охрипшим, с грубыми интонациями, – однажды Гарри уже доводилось его слышать.
          
           «Уже на подходе тот самый, в ком сила преодолеть Темного Лорда… рожденный у трижды ему не поддавшихся, увидевший свет, когда месяц седьмой угасает… и ровней себе Темный Лорд его лично пометит, но он обладать будет силой, неведомой Темному Лорду… и каждого смерть ждет от длани другого, ибо не жить никому из них, пока в живых остается другой… Тот самый, в ком сила преодолеть Темного Лорда, на свет появится, когда месяц седьмой угасает…»
          
          Профессор Трелани, плавно кружась, опустилась в серебристую массу и растворилась.
          В кабинете воцарилось гробовое молчание. Никто, ни Дамблдор, ни Гарри, ни один из портретов не проронили ни звука. Даже Фоукс смолк.
          - Профессор Дамблдор? – тихо-тихо начал Гарри, ибо Дамблдор по-прежнему не сводил глаз с думосброса и, похоже, погрузился в глубокие раздумья. – Это… значит, что… что все это значит?
          - Это значит, – откликнулся Дамблдор, – что примерно шестнадцать лет назад, в конце июля, родился тот, кому суждено разгромить Лорда Волдеморта на веки веков. Мальчик этот должен был появиться на свет у родителей, которые к тому времени уже три раза не поддались Волдеморту.
          Гарри показалось, будто сейчас его накроет с головой. Опять перехватило дыхание.
          - То есть… это я?
          Дамблдор внимательно посмотрел на него через очки.
          - Вот ведь какая штука, Гарри, – задумчиво проговорил он, – все это могло никакого отношения к тебе не иметь. Пророчество Сибиллы можно было приложить к двум маленьким магам, – оба родились в конце июля того года, у обоих родители состояли в Ордене Феникса, и обе эти супружеские пары три раза чудом спаслись от Волдеморта. Один, разумеется, ты. А другой – Невилл Лонгботтом.
          - Но тогда… тогда почему на пророчество мое имя, а не Невилла?
          - На официальной записи сменили бирочку после того, как Волдеморт напал на тебя маленького, – пояснил Дамблдор. – Хранителю Зала Пророчеств показалось очевидным, что Волдеморт решил убить тебя именно потому, что знал, – ты тот самый, на кого намекала Сибилла.
          - Тогда… может это и не я? – спросил Гарри.
          - Боюсь, – Дамблдор так медленно говорил, будто каждое слово давалось ему с большим трудом, – теперь сомнений нет, это именно ты.
          - Но вы же сами сказали… Невилл тоже родился в конце июля… и его мама с папой…
          - Ты забыл продолжение пророчества, решающее отличие мальчика, который сможет преодолеть Волдеморта… Волдеморт сам «ровней себе его лично пометит». Что он и сделал, Гарри. Выбрал тебя, а не Невилла. Наградил шрамом в подтверждение как ниспосланного дара, так и проклятия.
          - А если он ошибся! – воскликнул Гарри. – Если пометил не того, кого нужно!
          - Он выбрал того мальчика, который показался ему опаснее, – объяснил Дамблдор. – Обрати внимание, Гарри: выбрал не чистокровного (хотя, по его убеждениям, право на жизнь или знания имеют только чистокровные маги), а полукровку, такого же, как он сам. В тебе он увидел самого себя еще заочно. Нанеся шрам, не убил, как намеревался, но одарил силами наперед, благодаря которым ты ускользал от него уже не раз, а целых четыре раза – подобного не удавалось никому: ни твоим родителям, ни родителям Невилла.
          - Но тогда зачем он это сделал? – Гарри стало пусто и холодно. – Зачем хотел убить меня еще младенцем? Нужно было подождать, пока мы с Невиллом подрастем, и посмотреть, кто покажется опаснее, а потом уже убивать…
          - Конечно, такое поведение было бы более целесообразно, – согласился Дамблдор. – да только информация о пророчестве у Волдеморта была неполной. Постоялый двор «Кабаньей Головы», который Сибилла Трелани выбрала за дешевизну, издавна притягивал клиентуру, скажем так, более любопытную, чем в «Трех Метлах». Тебе и твоим друзьям на собственном горьком опыте пришлось убедиться, что у тамошних стен есть уши. И мне той ночью тоже. Когда я собирался на встречу с Сибиллой Трелани, мне и в голову не приходило, что услышу нечто, достойное подслушивания. На мое… на наше счастье, соглядатая обнаружили в самом начале пророчества и вышвырнули вон.
          - И он услышал только..?
          - Он услышал только начало, где предсказывалось рождение мальчика в июле месяце у родителей, которые трижды не поддались Волдеморту. Таким образом, он не смог предупредить хозяина, что нападение на тебя чревато опасностью поделиться с тобой силой и отметить как ровню себе. Поэтому Волдеморту было невдомек, что нападать на тебя рискованно, и разумнее подождать и выяснить побольше. Не знал он, что у тебя будет сила, «неведомая Темному лорду»…
          - Но у меня ее нет! – подавленно запротестовал Гарри. – Никаких таких способностей, которых нет у него, – у меня нет. Так, как он, – сегодня ночью, – я сражаться не умею, не могу завладевать другими или… или убивать их…
          - Есть в Департаменте Тайн одна комната, – перебил его Дамблдор, – которая заперта всегда. В ней хранится сила удивительнее и, вместе с тем, страшнее смерти, человеческого интеллекта, сил природы. Эта сила, пожалуй, – самая непостижимая загадка из всех объектов, что содержатся в Департаменте Тайн. Силой, заключенной в этой комнате, ты обладаешь в полной мере, а у Волдеморта ее нет вовсе. Эта сила прошедшей ночью заставила тебя спасать Сириуса. Она же спасла тебя от посягательств Волдеморта, потому что ему непереносимо пребывать в теле, полном этой, ненавистной ему силы. В конечном счете, оказалось совсем неважно, что ты не умеешь закрывать разум. Тебя спасло твое сердце.
          Гарри закрыл глаза. Если бы он не бросился спасать Сириуса, Сириус остался бы жив… Он спросил праздно, больше за тем, чтобы оттянуть момент, когда придется вновь возвращаться мыслями к Сириусу:
          - Конец пророчества… Там было что-то вроде… не жить никому из них…
          - …Пока в живых остается другой, – закончил Дамблдор.
          - Ну… – Гарри с трудом выуживал слова со дна глубокого колодца отчаяния, царившего в душе, – … ну, значит… значит, один из нас в конце концов… должен убить другого?
          - Да, – сказал Дамблдор.
          Долгое время никто не произносил ни слова. Откуда-то издалека, за пределами кабинета, доносились голоса – должно быть, ученики с утра пораньше спускались в Главный зал на завтрак. У Гарри в голове не укладывалось, что кому-то в мире по-прежнему хочется есть, кому-то смешно, кому-то нет никакого дела, что Сириус Блек покинул этот мир навсегда. Сириус был уже далеко-далеко, хотя до сих пор, где-то в глубине души Гарри верил, что откинь он ту завесу, увидел бы там Сириуса: тот оглянулся бы, приветственно кивнул с характерным лающим смешком…
          - Сдается мне, Гарри, что я задолжал тебе еще одно объяснение, – нерешительно заговорил Дамблдор. – Тебе, наверное, хотелось знать, отчего же я не назначил тебя префектом? Честно говоря… я как-то подумал… что тебе и без того забот хватает.
          Гарри взглянул на Дамблдора и увидел, как по его лицу в длинную седую бороду скатилась слеза.